Вы и представить не можете, с какою осмелевшею «прыткостью» всю последующую неделю (с утра до ночи) я, «обмозговывая», вертел, сложнил свои же схемы, тронутые ретушью его; вдохновляясь его же словами, чтобы они задвигались; на следующей неделе я явился уже не с листом, а… с портфелем листов; и он опять внимательно со мною их разглядывал: и те, что были обращены к познанию, и те, что были экстрактом «дневника», т. е. «схемы» еще кипятящиеся в ощущениях, в хаосе первого становления.

Поскольку мой опознанный материал являл собою вид строго вычерченных рисунков с кругами, проведенными циркулем, с линиями, проведенными линейкой, где пересечения оттенялись всеми оттенками цветных чернил (фланг пузырьков угрожал столам и подоконникам), — постольку «сырье» было каракулями в смысле уродцев и гротесков, изображенных там с комментариями «гротесков» текста, и по содержанию, и по ужасающему нагромождению этимологических и синтаксических ошибок (ВШ. С. 362–363).

И действительно, около сотни такого рода медитативных рисунков сохранилось в архиве «Наследие Р. Штейнера» в Дорнахе; уцелело, возможно, и несколько схем, подобных тем, о которых пишет Белый. Однако рассказы о духовной работе и жизни того времени позволяют предположить, что только рисунками и схемами Белый не ограничивался.

Например, в «Ракурсе к дневнику», в записи за январь 1913-го, он указывает: «Весь месяц усиленнейшие медитации; <…> веду дневники и отчеты» (РД. С. 401). В записи за февраль 1913‐го дневники и отчеты также оказываются отнюдь не тождественны друг другу: «Свидание с доктором Штейнером; сдаю отчет ему в работе и дневники» (РД. С. 401). Уже много лет спустя, в знаменитом автобиографическом письме Иванову-Разумнику от 1–3 марта 1927 года, Белый подчеркивал, что в четырехлетие «1912–1915» «никаких литературных „трудов“» (за исключением «Котика Летаева» и книги «Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности») не было, но было «множество других: медитативных схем, дневников, отчетов доктору» (Белый — Иванов-Разумник. С. 502). Да и в приведенной выше цитате из мемуаров, описывающей технику подготовки отчетов, Белый указывал, что некоторые из сдаваемых рисунков и схем были «экстрактом „дневника“».

То, что в этот период Белый делал для отчетов не только рисунки и схемы, но и вел дневники словесные, со всей определенностью следует из его письма Н. А. Тургеневой, посланного в начале декабря 1912-го:

С Vitznau мы Д<окто>ру приготовили много: мы с Асей по тетради, своего рода Vortrag о наших медитациях; кроме того: с Базеля Ася зарисовывала Д<окто>ру все ей виденное; зарисовывал и я. Кроме того: у меня был с собой своего рода «Дневник ощущений». Большинство материала Д<окто>р из Мюнхена взял с собой, чтобы просмотреть заранее. <…> Наши Vortrage Д<окто>р назвал субъективно-реальными; подробно охарактеризовал, откуда и как получаются наши схемы; определил их, как продукт соединения имагинации с логикой[1522].