Однажды случилась настоящая неприятность. Мистер Херндон обычно приезжал на вокзал примерно двадцать минут второго, чтобы проверить, все ли в порядке и все ли на месте (мы выезжали из каждого города в два часа утра). Придя, он увидел, что все музыканты собрались в зале ожидания. Они отказывались ехать. Фрадкин, которому они поручили переговоры, объяснил ему, что оркестранты согласно контракту имеют право на места в пульмановском вагоне первого класса и не желают ехать в вагоне второго класса. Один из их пульманов пришлось отправить в мастерские на ремонт, и вместо него им пока что дали вагон второго класса. Но все они были членами профсоюза и не желали даже слышать про такую замену. Херндон сказал им, что достать вагон первого класса ночью невозможно и что мы уедем в положенное по расписанию время. Он пошел к машинисту и велел ему отъезжать в два, но медленно. Раздался свисток, поезд тронулся с места, и музыканты быстрее быстрого взобрались в вагон.

Во время поездки разные артисты труппы очень часто приходили к нам в купе поговорить, или же мы встречались с ними в смотровом вагоне. Костровский и X. приходили к Вацлаву сначала с вопросами о том, какие новые книги надо купить, потом за другими указаниями. Затем Костровский стал оставаться у нас все дольше и дольше. Я, конечно, знала, что для Вацлава было радостью находиться среди соотечественников и говорить по-русски. Но я бы охотнее видела его вместе с Больмом или другими выпускниками Императорской школы, чем с этими мужиками, — не из-за их происхождения, а потому, что инстинктивно не доверяла им.

В Канзас-Сити мы, садясь на поезд, увидели, что в большом центральном холле сидят несколько индейцев. Мы и Фрадкины, которые были с нами, подошли и заговорили с этими людьми. У этих людей были рельефные черты лица; некоторые из них были очень красивы, а запоминающаяся и благородная внешность была у всех. Они говорили приятно и показали нам своих младенцев, которых несли на спине; потом они спросили нас, откуда мы приехали, Вацлав объяснил это и добавил несколько слов о своем собственном танце. Они немедленно стали хвалить свои танцы, а потом заметили у Фрадкина его скрипку работы Страдивари, которую он всегда носил в руках. «Это не ваш ребенок?» — «Нет, у меня нет ребенка». — «Вы женаты?» Старый индеец покачал головой, потом повернулся к Вацлаву: «А вы?» Вацлав начал рассказывать ему о том, какое совершенство — Кира. «А где она?» — «В Нью-Йорке». — «Это плохо: ребенок должен быть со своими родителями», — сказал старик. И Вацлав согласился с ним.