Примерно в конце ноября мы приехали в Вашингтон и дали там три спектакля. На них присутствовали президент Вильсон и весь дипломатический корпус; Вацлав поднялся к ним и официально поблагодарил их за помощь в его освобождении из Австрии. Кроме этого, нам устроили великолепные приемы в различных посольствах. Целыми днями мы кружили в водовороте светской жизни, оставаться вне которой было непросто. В течение всей поездки мы старались держаться в стороне от светских обязанностей, но это было трудно: в каждом городе мэр, ведущие клубы, члены клуба «Лоси» и другие важные люди хотели устроить нам прием. Но переезды были так утомительны для всех, что мы были рады каждой возможности отдохнуть.

Когда мы приехали в Атланту, Вацлав получил официальное извещение, что он в течение десяти дней должен предстать перед военными властями в Санкт-Петербурге. Он не мог поять, в чем тут дело, потому что был полностью освобожден от военной службы; но он решил, что вышло какое-то новое постановление. Разумеется, он захотел сейчас же отправиться в Россию, но оказаться в Санкт-Петербурге за десять дней было невозможно. Лоуренс по телефону объяснил нам, что люди из «Метрополитен» не позволят Вацлаву уехать, пока он не выполнит свой контракт. Другая трудность состояла в том, что он все еще был военнопленным в Австрии и только отдан Соединенным Штатам на время с условием, что в течение войны будет жить в нейтральных странах и не возьмет в руки оружия против центральных властей. Перед Вацлавом стоял действительно трудный выбор. Мы договорились с мистером Херндоном, что Вацлав немедленно вернется в Вашингтон в сопровождении одного из секретарей и разберется с этим делом в русском посольстве. Так он и сделал. Перед отъездом он отрепетировал «Видение» со своим дублером Гавриловым. Предполагалось, что Вацлав вернется к нам в Новом Орлеане.

Я осталась с труппой и, как обычно, пошла в театр. С изумлением я увидела, что в программке по-прежнему было указано, что Вацлав танцует «Видение розы». Я пошла к руководству и спросила, почему в программке нет изменения. Мне сказали, что очень многие люди вернули бы билеты, если бы узнали, что Вацлав не танцует, и для того, чтобы избежать этой потери, они не стали менять текст, и они уверены, что Вацлав не был бы против, поскольку он был обязан уехать. У меня не было чувства, что при этих обстоятельствах я имею право вмешаться. Дама, рядом с которой я сидела, была в восторге от «Видения». «О-о, великий Нижинский! Как чудесно!» Вот какова сила внушения. Но позже она заметила: «Что-то я не вижу, чтобы он прыгал очень уж высоко».