В Сан-Франциско Вацлав отыскал потрепанный самолет, который был больше похож на брошенную швейную машину, чем на что-либо еще. Нам обещали полет на нем за 2–2,5 доллара. Вацлав сразу же загорелся желанием прокатиться. Мы пытались удержать его, но он решил твердо, и прежде, чем мы успели понять, что происходит, уже кружился над нами. В то время полет на самолете даже с опытным пилотом и в первоклассной машине был очень рискованным делом, а там и в тех условиях это значило просто искушать судьбу. Я молилась все время, пока машина не стала видна и Вацлав не встал снова рядом со мной. В этот раз я всерьез рассердилась на него. Он был полон восторга и удовольствия и объяснил мне, что испытал одно из самых восхитительных и пьянящих ощущений, какие можно себе представить, и что мир с высоты необыкновенно прекрасен.

День нашего приезда был кануном Нового года. Мы провели вечер вместе в гостинице, а поскольку в праздновании новогодней ночи всегда есть немного мистики, попросили Барокки предсказать нам будущее. Он очень хорошо умел читать будущее по ладони и сделал это. Когда он дошел до меня, то пообещал мне долгую жизнь и хорошее здоровье, но сказал: «В течение пяти лет вас ждет разлука с Вацлавом Фомичом. Я вижу развод, но не совсем развод». Я рассмеялась: «Это смешно и невозможно!» — но мне стало не по себе. Затем он взглянул на ладонь Вацлава и отшатнулся назад, как от удара, а потом накрыл обе ладони Вацлава своей рукой. «Я не знаю, не могу сказать… мне жаль, это что-то странное…»

«Я должен умереть? Ну же, скажите это».

«Нет, нет, конечно нет, но… но это хуже… хуже».

«Он уклоняется от ответа», — решили мы и отвернулись от него, не зная, что Барокки видел верно.

В Сан-Франциско мы провели две недели, но вторую неделю жили в Окленде, где мы нашли симпатичную тихую гостиницу. Тамошнее общество устроило нам много приемов, и мы побывали во всех окрестностях города. Кроме того, нас пригласили в университет Беркли. Его территория была очаровательным местом, но очень непохожим на Йельский университет. Через десять лет, когда я снова побывала в Беркли, для меня было огромным удовольствием узнать от преподавателей, что приезд Вацлава и его танец оставили впечатление надолго и оказали сильное влияние на студентов, изучавших искусство.

Со времени нашей свадьбы между нами никогда не было ни малейшего недоразумения. Гениальный дар Вацлава, живший в нем всегда, подавлял своей силой, но Вацлав вел себя так естественно и был таким добрым, что я знала и чувствовала: какой бы вопрос ни встал передо мной, какая бы сложность ни возникла, я всегда могу прийти к нему и найду понимание, уют и любовь, даже если это невыгодно ему самому. Но теперь я уже какое-то время чувствовала в Вацлаве перемену, такую слабую, что ее можно было только ощутить, но не увидеть. Он был таким же, как раньше, но все же я чувствовала, что в его отношении ко всему, даже к его искусству, появилось что-то новое. Что случилось? Я встревожилась. Я не могла довериться никому. Поэтому я села и написала письмо Броне в Россию — что Вацлав, на которого не мог повлиять никто, даже Сергей Павлович, кажется, как-то странно загипнотизирован проповедями Костровского и X. Было похоже, что этот гипноз действовал не только на его отношение к жизни, но и на здоровье, которое стало меня беспокоить. К несчастью, Броня не получила это письмо. Костровский, как последователь Толстого, разумеется, был вегетарианцем и очень скоро убедил Вацлава сделать то же самое, а это был очень вредный совет. Вацлаву, который постоянно и напряженно работал физически, его врачи говорили, чтобы он ел легкую, но очень сытную пищу, в особенности такую, которая в концентрированном виде содержит вещества, придающие силы его мышцам. Мясо было основной частью его диеты. Теперь, когда он не ел даже яйца, он, конечно, очень ослаб.