В Ванкувере я получила письмо от своего дяди Гари. Он просил меня оказать денежную помощь моему родственнику, который раньше был послан в Аргентину и с которым теперь он не мог связаться из-за войны. Вацлав с радостью дал своему банку поручение регулярно выплачивать содержание этому человеку. После Ванкувера мы в течение всего января давали спектакли в западных штатах — Сиэтл, Такома, Спокан, Сент-Пол, Миннеаполис, Милуоки. Вся эта поездка казалась нам кошмаром. Я почти не видела Вацлава. Когда он не танцевал, он днем и ночью сидел, запершись, с Костровским и X. Он почти не пил и не ел, а они продолжали развивать свои реформаторские идеи. То, что они выбрали для этого Вацлава, я считала жестоким и возмутительным. О спасении душ артистов труппы эти самозваные пророки совершенно забыли. Лишенный отдыха и еды, Вацлав стал странно раздражительным и слабым. Я чувствовала: надо что-то делать.

Я вполне откровенно поговорила с Вацлавом и сказала, что, несмотря на всю любовь и восхищение, которые я к нему чувствую, я не могу согласиться с его новым замыслом прекратить танцевать и стать фермером-земледельцем или жить жизнью мужика в России. Я понимала, что он измучен и обессилен той кочевой жизнью, которую Русский балет вел с тех пор, как он ушел из Мариинского театра. Понимала: он прав в том, что искусству нужен покой и что творчеством можно заниматься только в спокойной обстановке. Понимала: он не такой человек, который может заниматься искусством с коммерческими целями. Я была готова поехать с ним в Россию и куда угодно, но не могла поверить, что он хотел бросить то, что любил больше всего, — танец. Это не могло быть его собственное убеждение, его кто-то околдовал. Вацлав задумался.

Во время нашего прибытия в Чикаго я объявила, что из-за этого вмешательства в нашу жизнь возвращаюсь в Нью-Йорк и буду жить там с Кирой, а если он действительно решил жить как Толстой, вернусь в Европу одна. Если он хочет, он может забрать Киру к себе, потому что я никогда не смогу приспособиться к этой жизни. Вацлав вывел меня на вокзал. Он выглядел таким печальным и покорным, что я не смогла удержаться и сказала ему: как только я буду ему нужна, ему надо только позвать, и я всегда приеду.

Труппа еще шесть недель продолжала ездить по Мичигану, Огайо, Индиане и Теннесси. Вацлав все время посылал мне телеграммы и звонил по телефону. Я чувствовала, что ему одиноко, но желала показать ему, что он должен выбирать между той мрачной парой и мной.

Лоуренс согласился, что я поступила правильно, напугав таким образом Вацлава. Нижинский был слишком чувствительным человеком, чтобы его можно было оставить в добычу таким авантюристам, какой бы ни была их цель. К тому времени, как артисты приехали в Чикаго, они сильно утомились, и Вацлав был разочарован тем, что публика повсюду была без ума от его прыжков и пируэтов, но не понимала искусство по-настоящему.