Однако Нижинский-танцовщик стоял и ждал, пока сможет начать свою роль в «Фавне» согласно условиям контракта. «Но Нижинский-автор и Нижинский-танцовщик — один и тот же человек», — сказал кто-то из балета. «Извините, есть ли у вас письменное доказательство того, что автор дал вам разрешение исполнять его, — да или нет?» И «Фавна» пришлось отменить. Вацлав признал, что с его стороны это была хитрость, но он считал, что это достаточно невинная проделка по сравнению с тем, что он должен был вытерпеть от Сергея Павловича и его прихлебателей.

Самое приятное воспоминание у нас осталось от встречи с поэтом Полем Клоделем, который в то время был французским послом в Бразилии. Он пригласил нас на ленч в посольство и представил Вацлава подававшему надежды молодому музыканту Дариусу Мило, одному из «Группы шести». Мило и Клодель в то время сочиняли балет «Человек и его желание» и хотели, чтобы Вацлав выполнил для них хореографию. Вацлаву эта мысль понравилась.

Клодель часто брал нас с собой на прогулку на автомобиле; он знал совершенно очаровательные места. Было огромной переменой и огромным облегчением находиться рядом с такими людьми и вырываться из душной атмосферы балета. Клодель, который раньше жил в странах Дальнего Востока, близко познакомил Вацлава с восточным искусством.

Жара была невыносимая. Спектакли были терпимыми для артистов только благодаря системе охлаждения, которой был оборудован театр. И мы с готовностью приняли приглашение русского посла Щербацкого посетить его в его летней резиденции в Петрополисе, в горах за Рио. Там нас приняли с настоящим русским гостеприимством.

Когда мы вернулись из Рио, нас ждала тревожная новость из Европы. Кира была здорова, но главный врач лозаннского санатория жаловался, что ему очень трудно, потому что приехала из Австро-Венгрии моя мать и при поддержке австро-венгерского консульства потребовала отдать ребенка ей. Мы немедленно отправили через посредство русского консульства телеграмму с указанием оставить Киру в Лозанне до нашего приезда.

Следующим городом нашего маршрута был Сан-Паулу. Мы отправились туда на одном из кораблей Королевской почтовой компании. Он был весь окрашен в серый цвет, серыми были даже иллюминаторы, и потому выглядел мрачно. Но это было необходимо из-за подводной войны. Нам сказали, что после заката нам запрещено находиться на палубе, а также зажигать лампы и сигареты. На корме корабля стояла пушка, и мы засмеялись, увидев ее, но смех продолжался недолго. Однажды на горизонте появился корабль, и мы все бросились посмотреть на него, потому что в эти дни войны встреча с кораблем в открытом море была редкостью. Этот корабль быстро приближался к нашему. Один из офицеров объяснил нам, что, по международным правилам войны, корабли должны подойти друг к другу на достаточно близкое расстояние, чтобы показать, что они свои. Этот внезапно развернулся, выпустил дымовую завесу и стал невидим. Офицер бросился к пушке, женщины пронзительно закричали. Я подбежала к радисту. Вацлав подошел и попытался меня успокоить. Я крикнула: «Хватит с меня всего этого; Вацлав, пожалуйста, уедем в Швейцарию и будем жить спокойно». — «Да, да, мы так и сделаем».