В отличие от Аркадия Белинкова, следы тюремного и лагерного опыта не оказали такого сильного влияния на его психику. О том, что было скрыто в подсознании, о мучавших его снах, он не говорил. В любом случае, ничто не указывало на это: не было в нем ни желчи, ни сарказма, ни претензий к миру. Он был олицетворением спокойствия и понимания, видно это хотя бы на примере начала письма к нам от 24 июля 1992 года:
«Дорогие Вика и Ренэ! Сознавая все значение „Солидарности”, я – ради солидарности с Викой – вторично отправился в больницу [ему в том числе удалили часть легкого с раковой опухолью – В. С.]. Теперь живу, но помню, где живу. Желал бы находиться вне политики. Но политикой, как вредными примесями, насыщен воздух».
«Дорогие Вика и Ренэ!
Сознавая все значение „Солидарности”, я – ради солидарности с Викой – вторично отправился в больницу [ему в том числе удалили часть легкого с раковой опухолью –
Далее следовало интересное писательское вероисповедование:
«Я занялся „атомами” истории. Приведу пример, и вы тотчас поймете, в чем дело. Вот жил-был Пестель; о нем написаны горы. Жил-был денщик Пестеля, умница. О нем ничего не написано… А покамест изобразим двух мальчуганов. Один, флейтист восставшего полка, убит картечью на Сенатской площади. Другой убит осколком бомбы, сразившей Александра II и Гриневицкого. Они и стоят внимания…».
«Я занялся „атомами” истории. Приведу пример, и вы тотчас поймете, в чем дело. Вот жил-был Пестель; о нем написаны горы. Жил-был денщик Пестеля, умница. О нем ничего не написано… А покамест изобразим двух мальчуганов. Один, флейтист восставшего полка, убит картечью на Сенатской площади. Другой убит осколком бомбы, сразившей Александра II и Гриневицкого. Они и стоят внимания…».
В конце письма, завершавшегося традиционными пожеланиями, он отмечает, что очень важно помнить что «краткость, известное дело, требует долгих усилий» и приводит слова Алексея Константиновича Толстого: «У того, кто много вычеркивает, глядишь, что-нибудь да останется». Такой подход к историческому материалу, плюс, конечно, повествовательный талант, завоевал его читателей. К концу жизни Юрий Давыдов стал одним из самых популярных писателей, занимающихся историческими темами, а его книги, бывшие многотиражными бестселлерами, приходилось разыскивать.
Мы имели честь и удовольствие перевести две из них: «Глухая пора листопада» о Германе Лопатине, одной из самых интересных фигур русского народнического движения, стойкого и чрезвычайно праведного человека, который решался похитить заключенных (включая безуспешную попытку освободить Николая Чернышевского из Вилюйска в Якутии). Лопатин перевел часть «Капитала» Маркса, с которым он познакомился в Лондоне. Лопатина также много раз арестовывали, он пережил не одно тюремное заключение, был приговорен к смертной казни, которая была заменена многолетней каторгой. Затем как узник Шлиссельбургской тюрьмы он был освобожден в результате революции 1905 года. Несмотря на возраст, он не прекратил своей деятельности. Лопатин был любимым героем Давыдова (он возвращался к нему несколько раз) как человек, верный идее и чрезвычайно честный со всеми, кого встречал на своем пути. В ПНР книга о превратностях судьбы революционера, даже прекрасно написанная, не могла заинтересовать читателя. Тираж, к нашему разочарованию, не разошелся.