Одновременно с этим Энгельс писал в неодобрительном тоне, что «брат Либкнехт вдается в фанатическое австриячество»; очевидно, это он автор «неистовой корреспонденции из Лейпцига» во «Франкфуртской газете»; эта «поедавшая монархов» газета дошла до того, что ставит в упрек Пруссии ее позорное обращение с «почтенным гессенским курфюрстом» и заступается за бедного слепого вельфа. Швейцер, напротив того, высказался в Берлине по тем же основаниям и в тех же словах так, как и Маркс и Энгельс в Лондоне; и за эту «оппортунистскую» политику несчастный Швейцер вызывает до сих пор нравственное возмущение претенциозных государственных деятелей, которые хотя и не понимают Маркса и Энгельса, но все же поклоняются им.

Женевский конгресс

Женевский конгресс

Против всех намерений первый конгресс Интернационала еще не состоялся, когда битва при Кёнигреце решила участь Германии. Его пришлось еще раз отложить на сентябрь, хотя второй год существования нового союза принес ему несравненно более быстрый подъем, чем первый.

На континенте Женева стала выдвигаться как важный центр союза; там образовались как романская, так и немецкая секции, создавшие свои собственные партийные органы. Органом германской секции был «Вестник», ежемесячник, основанный и руководимый старым Беккером; его шесть годов являются до сих пор важнейшим источником для истории Интернационала. «Вестник» стал выходить с января 1866 г. и называл себя «центральным органом секции немецкого языка», так как к Женеве тяготели и германские члены Интернационала: германские законы мешали образованию секций в самой Германии. По тем же основаниям и романская секция в Женеве распространяла свое влияние вглубь Франции.

И в Бельгии тоже основана была собственная газета, «Народная трибуна», которую Маркс признавал таким же официальным органом Интернационала, как и обе женевские газеты. Он не причислял, однако, к партийным органам одну или несколько газеток, издававшихся в Париже и отстаивавших по-своему интересы рабочих, хотя дело пошло на лад и во Франции; но там оно скорее вспыхивало мелькающим огоньком, а не горело ровным пламенем очага. При полном отсутствии свободы печати и собраний трудно было создавать настоящие центры движения, а двусмысленное терпимое отношение со стороны бонапартовской полиции действовало скорее усыпляющим, чем ободряющим образом на энергию рабочих. И сильно распространенный прудонизм не был приспособлен к тому, чтобы поднять организаторские силы пролетариата.

Особенно шумно проявлялся прудонизм в «молодой Франции», проживавшей в Брюсселе или в Лондоне на положении эмигрантов. В феврале 1866 г. образовавшаяся в Лондоне французская секция вела резкую оппозицию против генерального совета за то, что он включил в программу женевского конгресса также и польский вопрос. Как можно думать о том, спрашивала она в духе Прудона, чтобы ослаблять влияние России посредством восстановления Польши, в тот момент, когда Россия освободила своих крепостных, а польская знать и духовенство все время отказываются предоставить свободу своим крепостным. Также и при начале немецкой войны французские члены Интернационала вели бесполезные споры с генеральным советом, доказывая, со своим «прудонистским штирнерианством», как выразился про них Маркс, что все национальности устарели и должны распасться на маленькие «группы», которые, в свою очередь, образуют «союз», но не государство. «И эта „индивидуализация“ человечества с сопровождающим ее „мутуализмом“ осуществится благодаря тому, что история во всех странах прекратится и весь свет будет ждать, пока люди не созреют для социальной революции. Тогда они сначала произведут такой опыт, а весь остальной мир, побежденный силой примера, пойдет по их следам». Такие насмешки Маркс направлял также и против своих «добрых друзей», Лафарга и Лонге, которые позднее сделались его зятьями, но вначале очень его злили, как «правоверные прудонисты».