Почти теми же словами характеризовал Маркс тогдашнее положение в письме к новообретенному другу, доктору Кугельману, в Ганновере; последний еще в 1848 г., будучи молодым человеком, увлекался Марксом и Энгельсом, тщательно собирал все их сочинения. Но только в 1862 г., по рекомендации Фрейлиграта, он познакомился с Марксом и вскоре очень близко сошелся с ним. По всем военным вопросам Маркс подчинялся суждениям, высказываемым Энгельсом, отказываясь даже от всякой критики, свойственной ему во всяком случае в других вопросах.

Еще поразительнее его переоценки австрийской мощи было то представление, которое составил себе Энгельс о внутреннем состоянии прусского войска. Оно тем более удивляет, что в одном своем превосходном сочинении Энгельс изложил, с большим пониманием и без всякой буржуазно-демократической болтовни, ту военную реформу, из-за которой в Пруссии загорелся конституционный конфликт. 25 мая он писал: «Если австрийцы окажутся достаточно благоразумными, чтобы не пойти в наступление, то в прусской армии все полетит к черту. Никогда еще эти молодцы так не проявляли духа сопротивления, как при этой мобилизации. К сожалению, узнаешь только самую ничтожную часть того, что происходит, но, во всяком случае, и это в достаточной мере доказывает, что с подобной армией нельзя вести наступательную войну». И еще 11 июня он вновь писал: «Ополченцы будут в этой войне столь же опасны для Пруссии, как в 1806 г. поляки, которые тоже составляли более трети армии и развалили всю армию. Разница только та, что ополченцы, вместо того чтобы разбрестись, начнут бунтовать после поражения». Это было написано за три недели до Кёнигреца.

Кёнигрец рассеял весь туман, и уже через день после битвы Энгельс писал: «Как тебе нравятся пруссаки? Использование успехов проведено было с огромной энергией. Прямо небывалый случай, чтобы такая решительная битва закончилась в течение восьми часов; при других обстоятельствах она длилась бы два дня. Но игольчатое ружье — действительно страшное оружие, и к тому же эти молодцы сражались с отвагой, редко наблюдаемой у таких войск мирного времени». Энгельс и Маркс могли ошибаться и часто ошибались, но они не противились признанию того, что приносило события. Прусская победа стала им поперек горла, но они не давились ею, проявляя беспомощность. Энгельс, которому принадлежало руководство в этом вопросе, резюмировал 25 июля положение в следующих словах: «Происходящее в Германии кажется мне теперь довольно простым. С той минуты, как Бисмарк привел в исполнение план мелкой немецкой буржуазии с помощью прусской армии и добился такого колоссального успеха, развитие событий в Германии пошло столь решительно в буржуазном направлении, что нам остается вместе с другими признать свершившийся факт, как бы мы сами к нему ни относились… Хорошо в этом то, что положение упрощается и революция становится более легкой; засилие небольших столиц уничтожается и, во всяком случае, ускоряется развитие событий. В конце концов, германский парламент — нечто совершенно другое, чем прусская камера. Вся мелкогосударственность будет вовлечена в движение, прекратится наихудший сепаратизм, и партии станут действительно национальными, вместо того чтобы оставаться чисто местными». На это Маркс ответил два дня спустя с сухим равнодушием: «Я вполне разделяю твое мнение, что нужно смотреть прямо в глаза этой пакости. Но приятно быть самому подальше в этот медовый месяц первой любви».