18 марта Тьер попытался прежде всего похитить пушки у парижской национальной гвардии под наглым и лживым предлогом, будто они составляют государственную собственность; на самом же деле они были сооружены во время осады за счет национальной гвардии и признаны ее собственностью даже в договоре о капитуляции от 23 января. Национальная гвардия оказала сопротивление, и войска, посланные для выполнения попытки грабежа, перешли на сторону национальной гвардии. Это и было началом гражданской войны. 26 марта Париж избрал свою коммуну, история которой столь же богата эпизодами геройской борьбы и страданий парижских рабочих, как, с другой стороны, жестокостями и кознями версальских партий порядка.

Излишне говорить о том, с каким горячим участием Маркс следил за развитием этих событий. 12 апреля он писал Кугельману: «Сколько эластичности, сколько исторической инициативы и готовности к жертвам у этих парижан! После шестимесячного голодания и после разрушений, произведенных гораздо более внутренней изменой, чем внешним врагом, парижане, находясь под угрозой прусских штыков, восстали, как будто не существовало войны между Францией и Германией и как будто враг не стоял у ворот Парижа! История не знает примеров подобного величия». Если парижане потерпят поражение, то это будет результатом их «добродушия». Им следовало выступить против версальцев немедленно после того, как войска и реакционная часть национальной гвардии очистили поле сражения. Но парижане, из чрезмерной совестливости, не хотели начать гражданскую войну, как будто эта война не была уже начата зловредным выродком Тьером, когда он пытался разоружить национальную гвардию. Но, даже потерпев поражение, парижское восстание останется самым славным деянием нашей партии со времени июньской революции. «Стоит только сравнить этих парижан, штурмующих небеса, с рабами небес в германско-прусской Священной Римской империи, с их запоздалыми маскарадами, пахнущими казармой, церковью, поместным юнкерством и, прежде всего, филистерством».

Когда Маркс говорил о парижском восстании как о деле «нашей партии», то это было верно и в общем смысле потому, что парижский рабочий класс был остовом всего движения, и в частности потому, что парижские члены Интернационала принадлежали к самым сознательным и самым храбрым борцам коммуны, хотя и составляли лишь меньшинство в совете коммуны. Но Интернационал был таким пугалом для всех, так служил у господствующих классов козлом отпущения за все неприятные для них события, что и парижское восстание приписывалось его дьявольскому подстрекательству. Странным образом только один орган парижской полицейской прессы снимал обвинение в соучастии в восстании с «великого вождя» Интернационала; он опубликовал 19 марта письмо, в котором Маркс будто бы выражал порицание парижским секциям за то, что они слишком много занимаются политическими вопросами и недостаточно вопросами социальными. Маркс поспешил напечатать письмо в «Таймсе», разоблачая эту «бессовестную подделку».