Гильом уже до того отказался явиться в комиссию, а в ответ на приглашение председателя выступить в свою защиту отказался и от этого, чтобы не принять участия в комедии. Он утверждал, что этот выпад направлен не против отдельных лиц, а против федералистических стремлений. Представители их, поскольку они еще присутствовали на конгрессе, сговорились и заключили договор о солидарности. Этот договор был затем оглашен одним голландским делегатом. Договор был подписан четырьмя испанскими, пятью бельгийскими, двумя юрскими, одним голландским и одним американским делегатами. Во избежание всякого раскола в Интернационале подписавшие договор изъявляли готовность поддерживать с генеральным советом административную связь, не допуская, однако, с его стороны никакого вмешательства во внутренние дела федераций, поскольку дело не касается нарушения общего устава Интернационала. Вместе с тем они предлагали обратиться ко всем федерациям и секциям с требованием подготовиться к ближайшему конгрессу, чтобы помочь победе принципа федеративной автономии. Конгресс не стал сначала обсуждать это предложение, а постановил исключить Бакунина (большинством 27 голосов против 7 при 8 воздержавшихся) и Гильома (большинством 25 против 9 при 9 воздержавшихся). Все остальные предложения об исключении, сделанные комиссией, были отвергнуты, но комиссии поручено было опубликовать материалы о бакунинском союзе.

Эта заключительная сцена гаагского конгресса была недостойна его. Конечно, никто не мог знать того, что постановления большинства комиссии уже потому не имели никакого значения, что в составлении их принимал участие один сыщик. Кроме того, имело бы хоть какой-нибудь человеческий смысл, если бы Бакунина исключили из политических соображений, только в силу морального убеждения, что он неисправимый интриган, и хотя бы его происки и нельзя было доказать черно-набело. Но позорить Бакунина за то, что он будто бы не делал различия между «моим» и «твоим», было совершенно непростительно. К сожалению, часть вины за это падала на Маркса.

Маркс раздобыл мнимое постановление мнимого «революционного комитета», заключавшее угрозы Любавину на тот случай, если он будет требовать, чтобы ему вернули задаток в 300 рублей, которые он передал Бакунину от одного издателя за перевод «Капитала». Буквальное содержание этого документа неизвестно, но, когда Любавин, сделавшись ярым врагом Бакунина, отсылал его Марксу, он писал последнему: «В то время участие Бакунина в этом письме казалось мне несомненным; но теперь, при спокойном обсуждении дела, я вижу, что это ни в коем случае не доказано; очень возможно, что Нечаев послал письмо без всякого соучастия Бакунина». Так оно фактически и было, а между тем только на основании этого письма, в уголовном характере которого сомневался и сам адресат, Бакунина обвинили на гаагском конгрессе в мошенничестве.