Таким образом, объединение двух фракций состоялось само собой. Когда уже в октябре 1874 г. Тельке передал Либкнехту мирное предложение лассалевцев, то Либкнехт, тем временем освобожденный из тюрьмы, с готовностью пошел навстречу ему; и его заслуга не уменьшается от того, что в Лондоне к ней отнеслись с порицанием. Для Маркса и Энгельса лассалевцы оставались по-прежнему вымирающей сектой, и они считали, что она рано или поздно должна будет сдаться на гнев и милость. Вести переговоры с лассалевцами как с равными казалось им легкомысленным нарушением интересов немецкого рабочего класса, и, когда весною 1875 г. был опубликован проект общей программы, объединившей представителей обеих фракций, оба они пришли в ярость.

5 мая Маркс отправил руководителям эйзенахцев так называемое программное письмо, после того как Энгельс уже раньше заявил свой подробный протест Бебелю. Маркс обрушивался в этом письме на Лассаля резче, чем когда-либо. Он говорил, что Лассаль знал наизусть Коммунистический манифест, но грубо подделал его, чтобы приукрасить свой союз с абсолютистскими и феодальными противниками против буржуазии, и назвал с этой целью все другие классы реакционной массой в сравнении с рабочим классом. Но самая формула «реакционная масса» была пущена в оборот не Лассалем, а Швейцером, и притом лишь после смерти Лассаля; когда ее употребил Швейцер, то Энгельс к тому же хвалил его за это. Лассаль действительно заимствовал из Коммунистического манифеста железный, по его определению, закон заработной платы; за это его ругали сторонником мальтусовской теории населения, которую он отрицал в такой же степени, как Маркс и Энгельс.

Если оставить в стороне эту в высшей степени неприглядную сторону программного письма, то оно является весьма поучительной статьей об основных принципах научного социализма; оно, конечно, не оставляло камня на камне от коалиционной программы. Но фактически это энергичное письмо привело только к тому, что получившие его внесли две-три небольшие и безразличные поправки в свой проект. Десятка два лет спустя Либкнехт говорил, что большинство, если и не все, были согласны с Марксом, и возможно даже, что его предложения собрали бы на объединительном конгрессе большинство голосов. Но все же осталось бы недовольное меньшинство, а этого следовало избежать, так как дело шло не о формулировке научных положений, а о практическом единении обеих фракций.

Менее торжественное, но более верное объяснение молчаливого равнодушия к программному письму состоит в том, что оно превосходило умственный горизонт эйзенахцев даже более, чем лассалевцев. Правда, еще за несколько месяцев до того Маркс жаловался, что в органе эйзенахцев поме щаются время от времени полуученые филистерские фантазии — произведения школьных учителей, докторов и студентов, и Либкнехту следует за это намылить голову. Но он все же считал, что реалистическое мировоззрение, которое с таким трудом привито было партии и наконец пустило корни, смыто сектой лассалевцев посредством идеологической правовой фразеологии и других бредней, свойственных демократам и французским социалистам.