В своих литературных суждениях Маркс был свободен от всякой политической и социальной предвзятости, как то показывает его любовь к Шекспиру и Вальтеру Скотту; но он не был, однако, сторонником «чистой эстетики», которая слишком часто сочетается с политическим безразличием или даже раболепством. И в этой области Маркс был цельным человеком, самостоятельным и оригинальным умом, которого нельзя измерять каким-либо шаблоном. Так, он не пренебрегал и скромной литературой, от которой профессиональный эстетик стал бы трижды открещиваться. Маркс, подобно Дарвину и Бисмарку, любил читать романы; особенную склонность он питал к приключениям и к юмористическим рассказам; так, от Сервантеса, Бальзака и Филдинга он переходил к Полю де Коку, к Дюма-отцу, который имел на своей совести «Графа Монте-Кристо».

Кроме изящной литературы, Маркс отдыхал еще в совершенно иной области духовного творчества. В дни душевных огорчений и тяжких страданий он часто искал убежища в математике, которая оказывала на него успокоительное влияние. Мы оставляем в стороне вопрос, действительно ли он сделал в этой области самостоятельные открытия, как утверждали Энгельс и Лафарг; математики, которые рассматривали оставшиеся после него рукописи, держатся другого мнения.

При всем этом Маркс не был ни Вагнером, который, запершись в своем музее, видел свет лишь по праздникам и то издали, ни Фаустом, в груди которого жили две души. Его любимым выражением было «работать для мира»; тот, кому дана счастливая возможность посвятить себя научным задачам, должен применить свои знания на пользу человечества. Этим Маркс освежал кровь в своих жилах и мозг в своих костях. В кругу своей семьи и друзей он был всегда самым общительным, веселым и остроумным собеседником; из широкой груди его часто раздавался раскатистый смех, и тот, кто искал в нем «доктора красных ужасов», как стали называть Маркса со времени Коммуны, видел пред собою в действительности не мрачного фанатика или не кабинетного ученого, живущего в облаках, а человека жизни, отзывчивого на разумную беседу по всем вопросам.

Читатель его писем поражается порою тому, как этот богато одаренный дух легко и незаметно переходил от высокого напряжения бурного гнева к спокойной глубине философского созерцания. Это свойство, по-видимому, поражало и внимавших ему собеседников. Так, Гайндман писал следующее о своих разговорах с Марксом: «Когда он с резким возмущением говорил о либеральной партии и в особенности об ее ирландской политике, то небольшие, глубоко сидящие глаза старого бойца загорались; его густые брови стягивались, широкий сильный нос и лицо подергивались от возбуждения, и он изливал целый поток сильных и резких выражений, подсказываемых ему огнем его темперамента и удивительным знанием нашего языка. Контраст между его возбужденностью в минуты сильного гнева и спокойным переходом к изложению своих взглядов на экономические события современности сильно бросался в глаза. Он переходил без всякого видимого напряжения от роли пророка и горячего обвинителя к роли спокойного философа, и я сразу знал, что пройдут многие годы, прежде чем я перестану чувствовать себя в этой области учеником по отношению к нему».