На Центральной станции в Стокгольме нас встречает верный Митек Тауман. Он объясняет, что шведская виза действительна два месяца, но потом можно будет запросить ее продление, а сейчас мы свободны, как ветер, и можем идти, куда хотим. У меня есть карта Стокгольма, и я пешком по Васагатан направляюсь к Зайдеманам на Доббельнсгатан – это недалеко. Лучше бы я этого не делал.

У них горе. Симпатичный господин Зайдеман три дня тому назад внезапно умер, и его, по еврейскому обычаю, похоронили на следующий день. Госпожа Зайдеман и Владек приглашают меня в дом и остаток дня мы, что совершенно естественно, говорим об их несчастье. С кем им еще поговорить, у них так мало знакомых в Стокгольме.

Дни напролет фру Зайдеман повторяет одно и то же – неужели для того она пережила войну, чтобы ее настигла эта беда? Я понимаю, что вопрос этот – риторический, и отвечать на него не надо. Она ожидает, что я разделю ее глубокое и искреннее горе – но я встречал ее мужа только дважды, мне искренне жаль ее, но все равно я не могу оплакивать господина Зайдемана как близкого мне человека. И фру Зайдеман, и Владек, как мне кажется, смотрят на меня искоса, я пытаюсь изобразить горе – и мне удается это с каждым днем все лучше – я впадаю в депрессию.

Собственно говоря, в моем положении впасть в депрессию нетрудно – тридцать крон в кармане, никаких надежд на будущее – и однократная виза на два месяца. Теперь уже меньше двух.

Дни идут, а я ничего не предпринимаю, кроме того, что пишу все более длинные письма моим бедным родителям. Я погружаюсь в апатию – это часто бывает у людей, внезапно лишенных будущего. Единственное светлое пятно – иногда заходит Нина. Никакой дифтерии у нее, конечно, не было. После выписки из инфекционной клиники она тоже съездила в Данию – у нее там уже была готова шведская виза, и она в тот же день вернулась назад.

Нина пытается привести меня в чувство, но даже ей не удается дать какой-то совет. После ее ухода я начинаю очередное письмо в Ченстохову. Через несколько дней фру Зайдеман начинает давать мне мелкие поручения. Она вдруг начала настаивать, чтобы я называл ее тетей. Тетя Густава посылает меня в магазины, хотя и не особенно довольна моими покупками. Помимо этого, в мои обязанности входит мытье посуды и приготовление завтрака.

Через неделю Шива – срок, по еврейскому обычаю, определенный для поминания усопшего – формально окончен. Траур продолжается, но в менее, если так можно сказать, ритуальных формах. В эти дни ко мне заходит Тоська Роллер.

Тоська не поддается похоронному настроению в доме, она словно и не знает о постигшем их горе. Это, может быть, не очень нравится тете Густаве, но для меня это – как живая вода в преисподней. Тоська рассказывает – я уже отвык от нормального голоса, в доме все говорят шепотом – что она записалась на вступительный экзамен в химический институт при Стокгольмском университете. Она говорила с профессором – мне послышалось: Силен? – он просмотрел ее аттестат и зачетную книжку из химического института в Лодзи, и сказал, что она вполне может подавать заявление. Не хочу ли я попытаться сделать то же самое? Силен принимает сегодня после обеда, и надо торопиться – срок подачи заявлений скоро истекает.