Он пытается нас подбодрить. Он тоже слышал об этом письме, все о нем слышали – это возмутительно. Он не согласен с таким решением. Он тоже советует нам идти к ректору: «Достойный человек», говорит про него Бенгт.

Но результат нашего визита к Бергу далеко не такой обнадеживающий. Он вежлив, но очень официален. Он очень сожалеет, он конечно же поговорит со всеми, от кого это зависит, но содержание письма Топелиуса достаточно однозначно. Он не хочет внушать нам какие бы то ни было иллюзии.

Мои сокурсники что-то затевают, судя по всему, это связано с моими проблемами. Приятно, что они принимают это близко к сердцу, но что они могут сделать? Даг Халльберг собирает подписи в мою защиту на нашем и других курсах, он очень деликатен, старается делать это в тайне от меня. Мои товарищи подстерегают профессоров с нашей и других кафедр – те обещают им поддержку. У ректора Берга они устраивают настоящую демонстрацию.

Я об этом ничего не знал, пока меня не вызвал к себе ректор и не рассказал, что меня очень активно поддерживает общественное мнение и что такая поддержка облегчает и его задачу. Он собирается лично встретиться с чиновниками из министерства по этому поводу. Он признает, что университет допустил ошибку, но это была ошибка из добрых побуждений, поскольку правила в то время были довольно запутанными, и уж во всяком случае, от этой ошибки не должны страдать мы – раз нам разрешили учиться, было бы несправедливо лишать нас этой возможности из-за ошибки университетского руководства. Итак, нам разрешили пока продолжать учиться – до особого решения.

Еще через три недели нас вызывает радостный Бенгт Нюлен – все в порядке. А еще через несколько дней приходит официальная бумага.

Сара и Пинкус мечтают переехать в Швецию, чтобы мы все снова могли быть вместе. Но для этого необходимо, чтобы кто-то гарантировал одному из них работу. Я обхожу чуть ли не все мужские ателье в Стокгольме, рассказываю, какой выдающийся портной мой отец, но это не помогает. Одна и та же причина – возраст. Глубоко огорченный, я пишу им, что не могу ничего сделать.

Зато я еду второй раз в Ченстохову. Нина едет со мной, Хеленка уже уехала.

Я совершенно не умею паковать. Всегда в последнюю секунду вспоминается какая-то мелочь, которую я забыл положить. Являюсь на вокзал с большим чемоданом, который, как мне кажется, набит битком, и тремя бумажными пакетами.

Пассажиров почти нет – желающих поехать в Польшу летом 1948 года очень мало. Нина, я и Мотек Биренбаум, разместившиеся в одном купе – едва ли не единственные пассажиры во всем вагоне. Дорога длинная, у нас полно времени. Нина критически наблюдает, как я копаюсь в моих пакетах. В конце концов, она не выдерживает и просит разрешения перепаковать мой багаж. Она разложила мои вещи на полке, рассортировала каким-то одной ей известным методом – и оказалось, что все прекрасно умещается в чемодане, и еще осталось свободное место. Думаю, что именно во время этого долгого путешествия, или потом, в Ченстохове, у меня промелькнула мысль, что такой подруги на всю жизнь, как Нина, найти невозможно. Но пока это только мимолетное ощущение – как раз в то время у меня роман с дочерью богатого судовладельца.