У Нины меньше долгов, и она сейчас готовится к экзамену по анатомии. Анатомия – самый большой, самый трудный и самый скучный предмет из тех, что нам надо сдать. Зубрить анатомию – примерно то же самое, что учить наизусть четыре толстенных тома стокгольмского телефонного справочника. Нина, с ее ясным и практичным умом, просто ненавидит анатомию, ей кажется совершенно ненужным для будущего врача помнить наизусть все мельчайшие кости, мельчайшие мускулы – с указанием места, откуда они берут начало и куда прикрепляются, каждый кровеносный сосуд, щель, анастомоз, нерв, все ядра и цистерны головного и спинного мозга. Нина расспрашивает всех своих знакомых врачей, и они заверяют ее, что забыли все это самое большее через месяц после экзамена – и ничего, прекрасно работают. Кроме того, кому есть дело до какой-нибудь крошечной мышцы на безымянном пальце левой руки? Разве что хирургу, посвятившему себя болезням безымянных пальцев… Ее красноречие находит все новые и новые нелепые детали, ее просто невозможно остановить, она не прекращает жаловаться, хотя давно уже поняла, что все это придется выучить – все эти косточки, мышцы, связки, сосудики и нервики, ядра и ядрышки. Она просит меня заниматься вместе – одна она просто не выдерживает. Я, конечно, соглашаюсь, даже не подозревая, что это начало моей счастливой и долгой жизни с самой прекрасной и необычной женщиной в мире.

Требования чрезвычайно высоки. Нужно потратить массу времени, чтобы выучить три толстых тома Раубера Копша и два прекрасно написанных, но еще более толстых тома топографической анатомии Корнинга. Время идет быстро, и мы вынуждены зубрить – вначале дни, а потом и ночи напролет, чтобы успеть все выучить. И вскоре происходит неизбежное.

Нина снимает комнату вместе с Хеленкой, у меня – отдельное жилье, поэтому мы занимаемся в моей комнате. Госпожа Бьоркман знает, что Нина все время проводит у меня, но не возражает – похоже, ей нравится Нина, так же, впрочем, как и всем. Мне даже нравится учить анатомию – главным образом потому, что Нина все время рядом: от нее исходит такое приятное, спокойное тепло. Нина, кажется, смирилась со своей участью, она все реже произносит свои обвинительные монологи и добросовестно зубрит все, как ей кажется, ненужные подробности более чем замысловатой анатомии человека.

Поздний вечер. Нине наскучила зубрежка. Она плюхается прямо на темно-зеленое покрывало, которым укрыта моя кровать. Я продолжаю пытаться разработать схему, которая облегчила бы нашим иссушенным мозгам запоминание бесчисленных латинских терминов. Я тоже безумно утомлен, пытаюсь подремать, положив голову на руки. Надо бы поспать. Но в моей комнате только одна кровать, и на ней уже спит, или мне только кажется, что спит, Нина, повернувшись к стене. Я осторожно ложусь на ту же постель, спиной к Нине – и мгновенно засыпаю.