По мнению Гершома Шалома и его компании, советник скомпрометировал себя историей с семидесятилетним иерусалимским жителем Гринвольдом.

Гринвольд выдвинул обвинение против Израиля Кастнера. В 1944 Кастнер возглавлял “Комиссию помощи и спасения” в оккупированной нацистами Венгрии, а затем стал пресс атташе министра торговли и промышленности Дова Йосефа.

Хаим Коэн не предвидел того, что может произойти, и открыл ящик Пандоры. Кастнера обвиняли в том, что он скрыл от евреев Венгрии, что их ожидает в Аушвице. В это время он вел переговоры с нацистским преступником Куртом Бехером о “поезде спасения”, в котором должны были спастись 17000 венгерских евреев, включая близких родственников Кастнера и жителей его родного города Клуж. Ходили слухи, что Кастнер и Бехер разделили между собой имущество, отобранное у венгерских евреев, и что Кастнер помог Бехеру избежать наказания.

Гринвольда едва не привлекли к суду за клевету на Кастнера. Это шокировало израильскую общественность. И “Процесс Гринвольда” превратился в “Процесс Кастнера”. В результате судебного процесса пало правительство Моше Шарета. Гринвольд был полностью оправдан.

Иерусалимская интеллигенция не простила Коэну, что своим решением он разжег страсти в обществе. Израиль Кастнер был убит в марте 1957. Спустя десять месяцев Высший суд справедливости отменил большинство обвинений.

Что бы там не говорили о Хаиме Коэне, Наоми интересуют его рассказы об атмосфере, в которой он рос, о еврейской среде Гамбурга. Дед его был одним из основателей “Союза Израиля” (Агудат Исраэль), и все в его семье были членами этого Движения. Дом их был богатым, и помогал нуждающимся евреям и больным, лишенным возможности лечиться. В канун субботы и в праздники за их столом сидели бедные евреи. Его родители относились к ним с уважением и вникали в их нужды. Хаим Коэн учился в раввинском центре в Иерусалиме, но со временем стал атеистом. Он с охотой рассказывает об этом превращении.

“Однажды утром я вошел в класс неумытым, в домашних резиновых тапочках. Все ученики были одеты в школьную форму, а я, еврей, чуждая и странная птица, выделялся среди них. Учитель скривился”: “Что случилось?!” Я просто ответил: “Я сегодня в трауре”. Учитель выразил мне соболезнование и спросил, по кому я несу траур. Я подумал и сказал, что скорблю о разрушении Храма евреев. “Я не слышал об этом. Когда это случилось?” – спросил учитель. “Две тысячи лет назад”, – ответил я. Учитель закричал: “Две тысячи лет назад был разрушен ваш Храм, и ты все еще в трауре!” Он решил, что я надсмехаюсь над ним”.