Перераспределение ролей, возможно, было частично вызвано все более возрастающими демократическими идеями Нижинского.

Со времени репетиций «Тиля» в Нью-Йорке (а темой этого балета было восстание неимущих) два члена труппы («толстовцы» — новичок Дмитрий Костровский и Николай Зверев) привлекли внимание Нижинского. Поляк Костровский особенно привязался к Нижинскому; он также неустанно излагал свои взгляды членам труппы. К большому неудовольствию Ромолы, эти два танцора приходили в купе Вацлава во время гастрольных переездов и проповедовали философию Толстого. Вместо сорочки и галстука Нижинский начал носить крестьянскую косоворотку. Ромола «предпочла бы его общение с Больмом или с другими выпускниками Императорской школы, чем с этими мужиками, — не из-за их происхождения, а из-за инстинктивного недоверия к ним». Безотносительно причины, новое распределение ролей могло бы сорваться. Нижинский отдал свою роль в «Шехеразаде» Звереву, а затем по причине болезни исполнителя роли Главного евнуха без анонсирования взял ее на себя. Ромола была поражена «выдающейся пластикой Старого евнуха (Чекетти находился в Италии. — Р. Б.). Я была так заинтригована, что пошла за кулисы и обнаружила, что незнакомым артистом… оказался Вацлав». Когда труппа прибыла в Денвер после остановки в Омахе, имели место некоторые разногласия, а часть труппы даже забастовала. Зверев иногда танцевал в «Призраке розы» под именем Нижинского, как и Гаврилов во время его отлучки в Вашингтон.

Из Денвера маршрут пролег через снежные равнины в Солт-Лейк-Сити, а затем ранним утром Сочельника танцоры отправились в Лос-Анджелес на поезде с двумя дополнительными пассажирскими вагонами — персональным вагоном для Нижинского, предоставленным железнодорожной компанией, и багажным, оформленным для встречи Рождества, где был устроен танцевальный вечер под музыку оркестра «Метрополитен». В купе Нижинского была установлена елка, с которой все члены труппы получили подарки. Оставив позади снега и любуясь показавшимися апельсиновыми деревьями, труппа прибыла в Лос-Анджелес. Нижинские сняли квартиру вместе с концертмейстером Фредом Фрадкиным и его женой. Гастроли в Лос-Анджелесе продлились с 27 декабря до нового, 1917 года. Нижинский побывал в Голливуде, где в это время Чаплин работал над «Лечением»*[358]. Чаплин описал Нижинского как «серьезного, привлекательного человека с высокими скулами и грустными глазами, производившего впечатление монаха, облаченного в светскую одежду». Несколько дней Нижинский наблюдал за съемками фильма и ни разу не улыбнулся, хотя сказал Чаплину, что восхищается им и хотел бы приехать снова. Чаплина так расстроило равнодушное отношение Вацлава к его трюкам, что он приказал операторам прекратить съемки. Посмотрев балет с участием Нижинского, Чаплин был очарован его танцем. «Я встречался в жизни с несколькими гениями, один из них — Нижинский. Он был божественно завораживающим, его мрачность таила настроения других миров; каждый жест выражал поэзию, каждый прыжок был полетом в неведомую мечту». Чаплин пришел к Вацлаву в его гримерную, когда тот гримировался для «Послеполуденного отдыха фавна»*[359], и их запинающаяся беседа, казалось, не вела никуда.