– Это имение с громадным будущим, – говорил он, – надо только выдержать.

Но так как он покупает Сарны своему младшему сыну[306], семилетнему, то спешить нечего. Доклад Лепина о Сарнах он считает гораздо мрачнее действительности. Он во многих вопросах с ним даже не согласен, и поэтому, зрело обсудив дело, с удовольствием дает нам семьсот шестьдесят тысяч: в задаток сто восемнадцать тысяч немедля, пятьдесят тысяч в октябре, долг банка три и закладная в сто пятьдесят тысяч на год. Согласны ли мы?

Витя, живший все время в надежде на «благополучный конец», все же никак не ожидал такого быстрого оборота дела. В первую минуту он даже не знал, что ответить, и побежал разыскивать меня, по дороге бросившись на шею Померанцу. Взволнованный, радостный он подошел к балкону из цветника и вызвал меня в то время, когда князь с Граве и Лепиным прошли пить чай. Что могла я ответить Вите? Покориться неизбежному.

– Но как жаль! Если бы мы могли продержаться еще полгода, чехи выручили бы нас, – шепотом отвечала я, а слезы лились без удержу на платье.

Витя утешал меня, обещая немедленно разыскать другое имение на Волыни, еще лучше.

– Но такого никогда не будет! – возразила я сквозь слезы.

– Да я и сам не ожидал такого быстрого решения, – проговорил Витя, – надо же было погоде так измениться! Поневоле лес и луга после целой недели июньских дождей так поразили их.

И вдруг радость Вити сменилась тревогой: а вдруг князь ошибся, давая нам, не торгуясь, такую сумму, и пожалеет потом? Он такой благородный, нет, он не ошибается, наверное? Так больно было бы обмануть его благородную доверчивость!

– Но Лепин ведь не слёточек, – оправдывался Витя, – он семь дней изучал имение шаг за шагом. Ведь мы не дурили ему голову и предоставляли полную свободу смотреть, изучать и всех расспрашивать. А когда мы же сомневались в его выводах, не он ли нас упрекал пастушеским хозяйством? И князь не говорил ли нам, что мы не можем справиться с таким имением, потому что не имеем оборотного капитала? И упрекал меня: «Вы клевещете на свой лес!» Нет, моя совесть чиста, а все-таки так страшно, чтобы не подвести князя.

Но нельзя было дольше шептаться в цветнике, мы должны были вернуться на балкон и принять участие в общем разговоре.

Было решено писать купчую немедля прямо в Москве, чтобы приступить к покосу, посеву и прочим текущим делам. Но так как Голицыны на другой день уезжали в Наугейм, Лепину и Граве было поручено писать с нами купчую.

Перед отъездом, на другое утро, княгиня заявила, что хочет заглянуть и на левое крыло имения, на Охчеву. И мы опять все поехали в четырех бричках. Конечно, теперь, когда все Чернолесье было покрыто густой зеленью, и эта сторона казалась иной, чем ранней весной, когда мы смотрели ее с Витей. Даже болота теперь, как бархатом, были покрыты изумрудной зеленью, а корявый сосняк был покрыт густо поднявшейся травой и ветвями деревьев. Именно так, как молился об этом Горошко. Лепин, настаивавший на том, чтобы Голицын все видел, чтобы не услышать упреков, завез нас теперь на такие песчаные валы, o существовании которых мы и не подозревали! Он разыскал их в стороне от дороги, за прикрывавшим их лесом. Но и Охчево не смутило Голицыных: и там попадались густые перелески и сухие лужайки с прекрасным сенокосом, а смежность с поселком делало это урочище особенно ценным. Проехали и проселком, где красовались прекрасные кирпичные двухэтажные дома. Князь надеялся подвинуть дело города. Обед был опять поздний, и после него Голицыны стали спешно собираться к двенадцатичасовому вечернему поезду за границу.