Здесь начинались болота и болотные луга. Князь, взобравшись на седло Верцинского, стоя, сверху, в бинокль смотрел на эти бесконечные зеленые болота с покосами по краям. Но и они ему понравились: сенокосы болотные, но все же сенокосы! На обратном пути мы заехали на полустанок Страшево, по Киевской дороге, где Рапопорт зимой грузил лес, заехали взглянуть на наш молодняк, который с мая был отогнан на все лето и пасся свободно по определенным полянам, ночуя в загонах в урочище Медведка.

Княгиня вышла из брички и пошла смотреть молодых телок. Были между ними прелестные годовалые и двухгодовалые симменталки. Опытным глазом она сумела их оценить. Граве, который ехал с фотографическим аппаратом, так и снял ее, когда она, заложив руки за спину, одна пошла им навстречу. Снимал он и нас всех, когда, сделав привал, мы дали отдых лошадям, и сами сели отдыхать на траву.

Много «дряни» видели мы теперь в лесу, буреломник, плешины горелого леса, бесконечные порубки последних лет. Но с приближением к реке стали попадаться и еще не вырубленные «спелые» участки леса с прямой, как стрела австрийской сосной и густым, перепутанным диким хмелем чернолесьем: дубы, липы, граб, иногда дикие груши. Тогда князь останавливал кучера и кричал: «Виктор Адамович! Вы клевещете на свой лес! Да посмотрите, что за лес, строевой, мачтовые сосны!» Конечно, эти оазисы были чудесны, но то были лишь клочки! А вокруг опять песчаные пространства, еле заросшие мелкой сосной.

Дорогой мы продолжали разговоры с княгиней о Петербурге, вовсе не для того, чтобы отвлекать ее внимание от дела, а потому что, что же я могла ей говорить о лесе, его эксплуатации, росте, как говорил Лепин?

Когда мы выехали на луга к реке, нас поразило количество чаек, которые с жалобным криком неслись за нами. Княгиня вспомнила, что императрица Мария Федоровна ввела в обычай ставить мелкие, серые яички таких чаек на пасхальный стол. «Вот где бы ей было раздолье! У нее страсть к ним», – заключила она. Теперь мы переехали Случь на пароме, значительно ниже по течению, где река становилась и глубже, и шире. Вернулись мы домой опять только к семи часам обедать, довольно усталые и голодные.

– Ну, теперь, увидя всю дрянь в лесу, – шепнул мне Витя, – князь уже не решится купить! «То-то хорошо», – подумала я.

Вечером мы пили чай на балконе одни с княгиней, князь же заперся в кабинете, совещаясь с Граве и Лепиным. Уже шел десятый час, когда вызвали Витю в кабинет. У меня сердце заныло. Что за такое совещание? Княгиня, как нарочно, все улыбалась, как бы про себя. Воронин сократился во флигеле. Не чуяло мое сердце! Не чуяло оно, что князь à bout portant,[305] как говорят французы, заявил Вите, что он совсем очарован молодым подростом леса, «маленькими сосенками, которых в Сарнах миллионы».