На Балтийском вокзале в Петербурге кондуктор очень серьезно предупредил Витю, что брать в купе первого класса корзину с птицей запрещено. Но Витя заупрямился и приказал ее поставить в сетку своего купе. Как нарочно, в то же купе уселся некий господин, которого, видимо, заинтересовал писк над головой. Витя невозмутимо углубился в газету, в душе проклиная Антосю и ее багаж, а господин все вопросительнее поглядывал на Витю и на корзину. Витя насилу вытерпел и был готов уже выбросить корзину в окно, когда, наконец, в Петергофе носильщик вынес корзину, а кондуктор, пропустивший ее в купе, с испуганным лицом, шепотом спросил Витю: «Неужто Бог миловал? И не заметил? Это же ехал с Вами начальник дороги». Но Курзик, пегий пони, высланный папой с дачи встречать, уже стоял у подъезда, и кучер живо уставил злополучную корзину в кабриолет.

O продаже Сарн мы телеграфировали в Губаревку, как только пятнадцатого вечером Голицыны выехали в Наугейм. Но это радостное впечатление было омрачено в Губаревке тревогой за Ольгу Владимировну. Еще одиннадцатого июня с ней сделался жар; она лежала в забытьи. Леля с Наташей не отходили от нее. Доктор Громов поддерживал ее морфием. Она страдала уже без сознания и в час ночи восемнадцатого июня скончалась, не приходя в себя. Я опускаю здесь грустные подробности из письма Тети и сестры и привожу только два письма брата.

13 июня: «Последние дни мы в большой тревоге: Ольге Владимировне значительно хуже; повысилась температура, одно время до 40°, что для нее при нормальной температуре 36° очень много. И теперь она очень слаба, почти все время в забытьи. Вряд ли это состояние пройдет; должно быть, это начало конца. Чувствую, что все, одобрявшие то, что мы пригласили Ольгу Владимировну в Губаревку, осудят нас, в случае скорой ее кончины, ставя в упрек нам то, что лучше было ее не тревожить. Но в Петербурге обстоятельства сложились так, что Ольгу Владимировну поместить было некуда: община на лето закрывается, предполагавшееся помещение ее в Царском Селе в детский санаторий оказалось очень неудобным. Кроме того, нам с Шунечкой пришлось бы жить лето в Петербурге, так как Шунечка, конечно, не могла бы оставить Ольгу Владимировну.

Засуха продолжается. Убытки предвидятся страшные, в частности и нам. Хочу продать жеребчика за сто двадцать пять. Расходы идут большие. Приходится уже покупать хлеб; овса совсем не осталось; пшеницы тоже. Кругом бегают тучи, и в соседстве были дожди. Впрочем, бедствие захватит большой район. С нетерпением слежу с Тетей и Оленькой за вашими делами. Завтра к вам приедет князь Голицын. Если расчет ваш зимний верен, то уступка Голицына дает прямо-таки сказочный результат. Но уступать ниже семисот тысяч думаю, не следует. Как-то вы справитесь с Филатовским долгом?»