Шестое прошло благополучно. Также прошло и седьмое. Телеграмм не было. Витя опять нервничал. Я торопила Соукуна: «Что же Дубрава не отвечает? Вы ему велели телеграфировать?» Соукун, по обыкновению, мычал, бормотал что-то невнятное и обещал еще раз ему написать. Мы просили его достать нам три тысячи к могилевскому сроку тринадцатого июня, ввиду приостановки запродажных. Он, конечно, ничего не достал. Напомнили Фомичу в Минск, что Рапопорт обещал нас выручить. Старик в предлинном письме отвечал, что все его попытки поймать с этой целью Рапопорта, который живет на даче, не удались, сам же он занят лечением своих зубов; доктор запрещает ему волноваться и много ходить, потому что у него почки не в порядке, ему пора ехать в Мариенбад, и только незнание немецкого языка его задерживает. Ответ старика нас очень смутил. Он, конечно, решил, что теперь, когда Щавры от нас отошли, а Сарны совсем не поддаются частичной продаже, давать нам деньги в долг рискованно.

«Как хочешь, надо самим ехать в Минск, в Могилев, не допускать же протеста!» – говорила я, волнуясь, но так как Витя не решался уехать, не выяснив причину молчания из Москвы, уже в девять часов вечера я от себя послала телеграмму с досады прямо лично Голицыну: «Прошу определенного ответа сегодня». При малейшем с их стороны замедлении мы решили ехать на другой день в Минск. Но утром нас ожидала телеграмма Голицына, посланная Вите накануне, в тот же час, в девять часов вечера: «Надеемся приехать до пятнадцатого». А затем в три часа дня получила и я ответную: «Условия подходящие, но затрудняюсь дать определенный ответ до личного свидания с вами. Думаю выехать с женой двенадцатого!»

Телеграфировал и Лепин: «Князь вернулся только ночью на седьмое, тринадцатого будем. Прошу не беспокоиться». Это все же не устраивало нас. Именно тринадцатого был срок могилевскому векселю! Но выручка у нас обычно являлась в последнюю минуту, когда вся гамма тревог и волнений уже успела вымотать все нервы. Теперь совершенно неожиданно приехал из Киева Воронин и, узнав о нашем затруднении, выразил готовность выручить нас. У него в Киеве на текущем счету лежат три тысячи, и он охотно телеграфно, немедля, переведет их в Могилев в уплату нашего срочного векселя.

С какой радостью отнеслись мы к такой неожиданной выручке! Воронин приехал выяснить окончательные условия для предстоящих переговоров с Демидовым, который шутя говорил ему в Киеве, что непременно купит Сарны, если только там сохранилась в саду горка, на которой прежде стоял старинный дом князей Чарторыйских. Такая горка стояла в саду, заросшая лесом. Конечно, Витя стал опять волноваться: Воронин отговорит князя! Воронин испортит дело с Голицыным! Я просто не знала, как его успокоить! Решила переговорить с Ворониным начистоту: «С Голицыным дело уже налажено. Если Голицын откажется, мы ни на какую другую сделку не пойдем, возьмем закладную от него же, и тогда ему, Воронину, в Сарнах ничего не заработать. Если же дело с Голицыным сойдется, мы ему гарантируем за выручку его трех тысяч еще две тысячи». Это называется на языке комиссионеров, «чтобы не портил», но в этом случае это был, скорее, порыв благодарности за выручку вовремя, когда наш приятель Фомич ссылался на свои зубы и почки.