Уезжая, князь передал Граве чек в сто восемнадцать тысяч, на задаток, и простился с нами самым сердечным образом. Также и княгиня. Витя продолжал тревожиться «а вдруг князь пожалеет, дал такую большую цену», и поэтому отдавал ему все движимое самым добросовестным образом, то есть всю нашу мебель, всю обстановку, не говоря о выезде, щавровских лошадях и даже отличной пишущей машине. Мы оставляли себе лишь мое губаревское дамское седло и шкафчик-горку красного дерева, привезенный из Щавров. Конечно, забирали галерею предков, книги, личные вещи, но более ничего! Мы становились опять бездомными и не знали даже, куда отправлять наши сундуки. Зато судьба Соукуна была обеспечена, что очень радовало нас. Князь перед самым отъездом лично просил Соукуна продолжать по-прежнему ведение хозяйства и просил никаких перемен не вводить. Судьба прочих чехов пока оставалась вопросом открытым. Удивительно добрый и деликатный был князь Дмитрий Борисович!

На другое утро начался общий разъезд, а, как на беду, из Москвы приехали братья Горнунги насчет скипидарного завода, заключать с нами контракт на эксплуатацию сосновых пней. Но, узнав, что Сарны проданы, выразили сожаление и задумались. Лепин выразил готовность также с ними заключить контракт, но почему-то Горнунги выразили опасение, не решились, и с курьерским поездом уехали обратно в Москву, а Воронин в Житомир. И он никак не ожидал такой быстрой развязки да, кажется, и такой цены за Сарны. Собрались в Петербург и Витя с Граве получать деньги по чеку, а затем собираться в Москву писать купчую. Не успел уехать Витя, как приехала Урванцева! Вот была поражена! В особенности жалела она, что опоздала на три дня и не попала к самой сделке. То-то бы рассказов было у Эрдели про светлейших! Еще более была поражена Янихен, тоже в этот самый день вернувшись из-за границы. Ее верные и постоянные корреспонденты сами-то еще не успели прослышать о случившемся. Поэтому новость эта, сообщенная ей на вокзале Соукуном, хватила ее, как обухом по голове. Впору было опять заболеть и уехать за границу лечиться!

Я тогда осталась с Урванцевой вдвоем. Настала неделя тишины и душевного отдыха после стольких месяцев тревоги! Но не говорю, чтобы это было радостно! Нет! Просто не верилось, что мы скоро покинем Сарны навсегда! Только сознание, что все наши обязательства будут погашены, что весь семейный капитал цел, нам вернется и что мы еще заработаем сто тысяч, заставляло меня мириться и понимать, если и не совсем разделять радость Вити. Меня же понимала одна Антося. Она с весны столько развела птицы и вырастила телят, неужто это все передавать князю и его управляющим? Она с этим не мирилась и грозила свернуть шею всему своему пернатому царству. Когда Игнат поехал провожать Витю к поезду, выехав вперед, чтобы взять билеты, она поставила ему в бричку корзину, зашитую сверху марлей. В ней была дюжина индюшат. Она строго наказала Игнату отправить эту корзину с Витей багажом в Петербург, а Вите наказала отвезти ее в Петергоф к родным для развода. Витя, конечно, был смущен, узнав о таком багаже. Но, приехав в Петербург, все же должен был его получить и отвезти в Петергоф.