Мы переехали вброд девять речек, которые, вытекая из бора, питая и пересекая луга, текли в Случь. Потом мы углубились в бор и ехали молодым лесом, лесной дорогой без конца. Ранние порубки, до двадцати лет, отросли хорошо и были разбиты на кварталы. Просеки были ясно прорублены, провожавший нас старший лесник Верцинский давал нужные объяснения, а князь проверял их по лесному плану, который он всю дорогу держал на коленях. «Лесу нет в Сарнах! – говорил он, – может быть, коммерческого, на продажу нет леса, согласен, но это – это лес будущего!» Именно эта лесная поросль и нравилась князю! Даже маленькие сосны двух-трех лет приводили его в восторг!

На обратном пути, уже к закату солнца, переезжая Случь, мы попали прямо в свое стадо, и княгиня, как опытная хозяйка (молочное хозяйство в Вязёмах было образцовое) сразу оценила голландские и симментальские экземпляры стада и выписных бугаев. Они все продефилировали перед ними бодрые, сытые и свежие после речной ванны.

Обедали мы в восьмом часу, потом пили чай на балконе. Княгиня случайно заговорила о графине А. А. Толстой, которую она хорошо знала, и тогда сразу стало легко: мы вспоминали родных в Петербурге, и прекратились хозяйственные экзамены. Витя же продолжал с оживлением рассказывать князю о Сарнах и уверял, что я нарочно отвлекаю внимание княгини от «дела»!

На другой день продолжался осмотр; княгиня, загорелая, бодрая, повязанная белым платочком, без перчаток, в простом ситцевом платье, становилась все приветливее и веселее. Ее очень огорчала продажа Рожищ, а по опыту она знала, как много нужды и требований явится у друзей и родных, когда узнают, что они продали Волынское имение! Поэтому возможность сохранить состояние младшему сыну, вложив его немедля в Сарны, очень радовала ее.

Теперь мы после раннего завтрака в десять часов прямо выехали за реку в лес, чтобы успеть за день его весь объехать, до самой Долгой Гряды, конечного пункта правого крыла имения[304] (Лепин хотел показать позднейшие порубки). Мы ехали опять, растянувшись длинным поездом в четырех бричках. За нами ехал князь с Лепиным, который пояснял и подчеркивал все дефекты леса, чтобы потом не услышать упреков, говорил он.

Витя ехал в третьей бричке с Граве, который подъехал в то утро из Петербурга. Воронин с Димой замыкали поезд, а Верцинский верхом не отставал от брички князя. День опять стоял жаркий. Позднейшие порубки, конечно, представляли мало радостного: годовалые сосенки терялись в густой траве, над порубками одиноко торчали семенные сосны, тонкие и бесконечно длинные. Потом пошла «настоящая дрянь», как говорил Витя Лепину, пожарища, последняя порубка Рапопорта, которая, как нарочно, тянулась исключительно вдоль дороги, на протяжении нескольких верст, до самой долгой Гряды.