Другим тогда развлечением явился приезд Кулицкого и Воронина. Кулицкий в этот раз не справлялся более телеграфно, застанет ли он нас в Сарнах. Он, вероятно, надеялся застать нас врасплох и на радостях выпросить векселечек. Продажа Сарн его поразила. Он никак не предвидел такого оборота дела. Оставив нас тонуть одних, он иногда даже чувствовал угрызения совести «по доброте своей», пояснял он, и вдруг! Он буквально рвал на себе волосы, хватал себя за голову: он! И так прозевать, так ошибиться, так отстать от нас и остаться в стороне! Он ведь мог бы потребовать себе еще куш «за первоначальную инициативу!», но Соукун, хотя и получил уже нашу телеграмму из Киева о приезде на другой день, уверил его, что мы уехали надолго в Саратов, до самой осени. И любезно сам проводил его немедля с обратным поездом в Минск, конечно, не говоря ему ни слова о присутствии наших дам.

Зато Воронину, приехавшему раньше Кулицкого, повезло больше. Он провел весь день с незнакомыми, но любезными дамами и даже остался ночевать «у себя во флигеле». За ужином, до двух часов ночи, он забавлял и смешил дам до слез, передавая свои сарновские впечатления. Нашим дамам казалось, что они попали в веселый водевиль, или даже в кинематограф, особенно когда в фильме дефилировала чешская колония: грузный, смуглый, глухой Соукун, озабоченно встречающий все курьерские поезда, а в ожидании их сидевший на вокзале над кружкой пива в лучезарных мечтах превратить Сарны в рай земной для чехов! За ним, вдали, появлялась Адель с братцем: она бледная, с сердито сжатыми губами, он с неопределенной физиономией, но с большим портфелем, туго набитым взысканиями, квитанциями и приказами генеральши. Далее в фильме показывался тот же Соукун в лесу вместе с Фучиковским. Оба припадают к земле и, как кроты, усердно роют ее и что-то ищут. Глинку, чудодейственную глинку, которая сделает их крёзами!

Под слоем песку и торфа глинка разыскана, и тогда дома ученый химик, с жидкой рыжей бородкой, не выпуская изо рта громадной трубки, целыми часами сосредоточенно лепит из этой глинки чашки, которые тут же разваливаются и летят на пол, к досаде его двух аккуратных немочек-дочерей с короткими розовыми носами, не поспевающих за ним убирать глину и песок. А сколько образцов бетона на плите: фуй, фуй! Как сердится мамаша! Потом появляется в фильме Богумил, рыбак без рыбы, и садовник в тугих белых воротничках, оба в тирольских шляпах с зелеными перышками. О картофеле, на диво всей Европе, что-то помалкивают. Возможно, что выведенное из семян, это дитя Бразилии не выдержало холодной весны в Сарнах или, может быть, Антося сгубила: в контору не один раз являются ученый скотовод с гусеводом. С возмущением, на ломаном языке, они жалуются на «эту женщин без нога» (Антося слегка прихрамывает); она травит своими гусятами их огороды! В ответ они бьют ее гусят палками. А «женщин без нога» является с жалобой на них в контору. У нее в руках гусенок с перешибленной лапкой, он пищит, а у нее по бледному лицу текут слезы. Но горе ее сменяется негодованием, она выпрямляется, вытирает слезы и зычным негодующим голосом начинает перебирать свои обиды: теперь не одни чехи виноваты, но и Аделя, Соукуниха! Зачем она развела так много цыплят? Зачем ее петухи клюют в голову наших? Зачем ее поросята теснят и обижают наших поросят? Бледная, негодующая, с длинным лошадиным складом лица, Антося с успехом могла бы позировать перед художником Ниобеей.