Получив его в двадцатых числах января 1913 года, в отсутствие Вити, который в то время утверждал купчую на Глубокое в Вильне, я, под горячую руку, написала ответ управе, что, получив от нее уведомление, что за мной все еще числится в Щаврах триста пятьдесят десятин «считаю приятным долгом сообщить управе, что землю эту с фруктовым садом прошу принять от меня в дар сенненскому уездному земству, о чем прошу доложить следующему уездному земскому собранию. Одновременно с сим подаю официальное прошение могилевскому губернатору о том, дабы он оказал возможное содействие к принятию моего дара сенненскому уездному земству».

И с почтой того же двадцатого января 1914 года послала прошение с копией моего отношения в управу могилевскому губернатору с той же просьбой. «Дар мой, – заключала я, – вызван тем похвальным усердием, с которым сенненская земская управа, вопреки всем моим заявлениям и доказательствам, отстаивает наличность этих трехсот пятидесяти десятин с фруктовым садом и вычисляет их доходность, тогда как я никак не могу их даже разыскать в своем бывшем имении Щавры, где, по моему мнению, я не имею более, слава Богу, ни единой пяди земли. Но дар мой, увы, не был принят! Я не получила за него следуемой мне благодарности, и в окладном листе на 1915 год стояли те же отвергнутые триста пятьдесят десятин с фруктовым садом, да еще с недоимкой за 1914 год, что составляло все же сумму в пятьсот рублей. Мы промолчали. Оклад 1916 года был с той же недоимкой за два года. Кроме того, сенненская управа в феврале 1916 года срочно запрашивала нас через полицию Дисненского управления, сколько потребуется воинских команд и беженцев для уборки и обсеменения полей в нашем хозяйстве в Щаврах, а также спрашивала о цене заработной платы и помещений для вызываемых рабочих. Мы опять промолчали.

Наконец, в декабре 1916 года сенненская управа сообщила, что постановила двенадцатого октября того года исключить из облагаемой земли «сто семьдесят две десятины со всеми сборами и окладами, как несуществующую» и сорок шесть десятин как в захвате у крестьян. Значит, нам оставалась теперь всего уж сто двадцать одна десятина для обложения. Почему Гаевский, председатель сенненской управы, решил, сидя в своем кабинете, сбросить с нас несуществующую землю, оставив нам лишь сто двадцать одну десятину, конечно, было загадочно, но я и с этим не хотела согласиться и опять подала прошение в учредительное собрание, повторяя, что я не владею больше ни пядью земли, а все повинности за существующую и несуществующую землю мной уплачены сполна по первое июля 1914 года, почему прошу, наконец, войти в рассмотрение этого дела и раз навсегда избавить меня от налогов и недоимок, навсегда исключив из числа землевладельцев сенненского уезда.