Вити уже не было тогда со мной. Потеряв его осенью 1916 года, вдовой, я осталась в семье Лели, в Академии Наук.

Шестого января 1917 года Леля написал мне черновики прошений и в сенненское земское собрание, и председателю казенной палаты, конечно, серьезно, обстоятельно, не по-дамски, как писала я, когда Витя не редактировал моих посланий. Но, конечно, писалось то, что писалось и разъяснялось им всем и раньше. Но, когда двадцать третьего января 1917 года казенная палата сообщила нам о разрешении получить, наконец, выкуп за сто семь десятин Горошко, вычтя обычные топографические, канцелярские и т. п. расходы, она все-таки удерживала с нас еще какие-то сто семьдесят рублей повинностей! Тогда Анатолий Андреевич Ковальский написал жалобу губернатору на неправильные действия управы: «Неудовлетворение справедливого требования моей доверительницы, – грозно заключал Анатолий Андреевич, – повлечет за собой обжалование действий губернских властей в Сенат». Жалоба была отослана в Могилев восьмого февраля, а двенадцатого мы получили выкуп, хотя и за вычетом ста семидесяти рублей повинностей, но получили, чтобы дольше не медлить.

Февральская революция, как морская пучина, поглотила все: и могилевского губернатора с казенной палатой, и сенненскую управу с Щаврами. Еще счастье наше, что последний акт щавровской эпопеи был закончен нами вовремя! Спрашивается невольно, заканчивая хоть и очень поздно, щавровскую эпопею, что же она нам стоила? Потеряли ли мы или сыграли вничью?

Так как вопреки событиям и стихиям (наводнение 1924 года только подмочило наши бумаги), щавровский архив пока в целости, поэтому является полная возможность проверить все данные. Сохранились все приходно-расходные книги, которые мы с Горошко вели, проверяя друг друга; все судебные дела, все отчеты, черновики, прошения и пр., очень кратко здесь я напоминаю только, что Бернович в своем докладе при покупке Щавров рассчитывал, что покупает нам две тысячи пятьсот восемь десятин и надеялся иметь тогда в приходе двести сорок семь тысяч. После же измеренья земли, когда выяснился обман бывших владельцев, он уже считал две тысячи сто семьдесят пять десятин, в приходе все надеялся получить двести двадцать тысяч девятьсот рублей. Мы же получили за это количество менее двухсот тысяч.

В составленной нами сравнительной таблице Бернович рассчитывал продать тысячу семьсот три десятины за сто девяносто три тысячи шестьсот рублей, мы же их продали за сто восемьдесят тысяч, потому что он рассчитывал эту землю в округу продать по сто одиннадцать рублей за десятину, мы же продали по сто одному рублю, потому что в числе этой земли он просмотрел восемьдесят десятин спорной, но и самой ценной земли, за которую мы и не могли взыскать обычную цену, а должны были идти на уступки. Он принял пятьсот две десятины старообрядческой земли за четыреста десять десятин и сфантазировал (без всякого основания) получить за четыреста десять десятин правительственный выкуп в семнадцать тысяч, мы же получили менее десяти тысяч; он рассчитывал получить за Сикеринку две с половиной тысячи; мы же ничего не получили, [так] как в безнадежном захвате уже десятки лет у крестьян.