Макар теперь имел вид и поведение медведя в дурном настроении. Он не мог привыкнуть к этой новой жизни в Глубоком, абсолютно бесцельной, даже праздной, поскольку круг его обязанностей сузился, да и к тому же он переживал, как и я, из-за смерти Виктора. Его голос не имел больше веса, и он ничего не значил на дворе, полном народа. Слишком близко к амбару зажигали костер, рискуя устроить пожар, ломали ветки деревьев, привязывали лошадей к фруктовым деревьям, брали мебель и пожитки беженцев на складе, ключ от которого у него забрали, и отвозили вещи, не говоря ни слова, в соседние деревни. Если он протестовал, на него смотрели с искренним удивлением или начинали смеяться, даже не слушая его. Что-то изменилось даже в воздухе. Эти бедные солдаты уже не были героями войны, о которых мечтал Макар, даже Крючков, похоже, был забыт. Он считал жизнь, которую вели вне фронта, слишком веселой, пили, распевали песни, танцевали, не прекращая. И это становилось уже неприлично. И еще если бы хотя бы была надежда на прекращение войны, но конца не было видно. И это длилось уже долгих три года. Жизнь, похоже, застыла в ожидании, но все были в замешательстве, так как по-прежнему раздавался грохот канонад, и вражеские аэропланы часто совершали налеты.

Глубокое разочарование и невероятное уныние охватили нашего бедного медведя. Он приходил поворчать под наш балкон, но наша минская подруга выплясывала перед ним на цыпочках с такой грациозностью, что, в конце концов, он подумал, что не такое уж это ничтожное занятие, как казалось ему сквозь его темные очки. Особенно он проникся к сестрам милосердия. Мне легко было ему говорить, что они все такие, что их партнеры по танцам и поклонники рисковали жизнью каждый день, обычно очень молодые, что и не пожили почти, и что лишить их радости, любви, веселья было бы жестоко. Кто знал, не последний ли это был бал в их жизни. Смерть всегда беспощадна и, может быть, уже поджидает их? Но медведь качал головой и говорил, что если им грозит смерть, то не следует танцевать.

Он опять взял на себя обязанности моего сторожевого пса ввиду отсутствия других дел и с подозрительностью следил за каждым моим движением. Изменения, которые произошли у меня в душе, были тяжелыми и серьезными, но с ним все было еще хуже. Я никогда не выезжала в город, кроме как в воскресенье на службу или навестить мою дорогую Раису, но, если кто-то навещал нас, прельстившись жизнелюбием нашей минской подруги, медведь нес караул под балконом, сидя на краю большого фонтана, сморкался, кашлял, бормотал что-то и бранился.