Дело в том, что в июле этого злополучного года, когда я гостила у родных, дожидаясь возвращения мужа с фронта, адвокат сообщил нам, что у нас есть право на получение доли по завещанию дяди по материнской линии, который умер в июне того же года. Мы с сестрой поехали в Москву на встречу с кузиной, на имя которой было составлено завещание моего дяди. Мой брат предвидел надлежащие расходы на налоги, адвоката и заставил отложить сумму в две тысячи рублей на эти цели, а так как у нас ее не было, мы поехали из Москвы в Петербург переговорить с адвокатом и взять с текущего счета моего брата в долг эти две тысячи рублей. Брату по завещанию тоже полагалась доля в этих ста тысячах рублей. Но поскольку Витя был единственный, кому везло и кому хватало энергии иметь дела с адвокатами (и Сарны это доказали), то только на него мы могли положиться и доверить это дело. Было уже заведено, что мы сестрой хранили все деньги на текущем счете мужа, и тогда мы опять положил эти две тысячи рублей на его счет в Центральном банке в Петербурге. Но Витя отошел в мир иной, и мы не могли трогать эти деньги, которые надо было потратить.

В целом, с момента покупки Глубокого у нас были только мелкие суммы на текущем счету, и те мы почти истратили за два года войны. И когда в октябре адвокат попросил деньги на необходимые расходы, он счел, что теперь только у Димы, наследника Вити, были права на счета, но он был несовершеннолетний. Он должен был иметь опекуна, чтобы иметь разрешение на получение этих денег. И вот эти разговоры, касающиеся сложностей с получением денег, которые принадлежали лишь моему брату, послужили полотном, на котором вышили все эти толки, что Диму хотели лишить наследства, заставить его отказаться получать. Бог мой! А еще говорят, что только правда ранит. Где же была правда в этом вопросе? Но я чувствовала себя оскорбленной.

Однако, несмотря на все эти инсинуации со стороны родни моего мужа, ничего не интересовало меня в этом мире, кроме того, что связывало с Виктором. Я находила жестокое утешение в общении с его родней, с которой до того момента редко виделась. И если мне казалось, что Елена была похожа на Витю своей красотой и живостью, то его младшая сестра Ариадна напоминала чертами лица, мягкостью и хорошим характером, который привлекал к ней, а также красивыми карими глазами, как у газели. Она вела затворническую жизнь с отцом в Петергофе, оплакивая свою мать. Золовка совсем иначе, чем Елена, относилась ко мне, и ее дача, которую я раньше никогда не ценила особо, теперь казалась мне самой красивой в мире. Я часто ездила туда, поскольку милая тропинка, ведущая через красивый английский парк, покрытый инеем, вела от дачи на холм на берегу моря, где рядом покоились мать и сын.