Вообще мои друзья прилагали немало усилий, чтобы мама ощущала их внимание и заботу, всячески старались развлечь ее. По воскресеньям Ноа Бири-старший[231] и Уильям С. Харт[232] приглашали нас на свои ранчо. Нам очень нравились эти поездки, когда мы попадали в атмосферу старого Дикого Запада, с которым мы росли, читая романы и смотря старые фильмы. Ноа и Билл как раз невероятно постарались, чтобы их владения сохранили обстановку первозданности.

Мама прекрасно проводила время, проживая, пожалуй, лучшие моменты своей жизни. Она даже в конце концов признала, хотя и крайне неохотно, что люди, работавшие в кино, могут быть вежливыми и любезными. Я решила устроить большой званый вечер у себя в доме, чтобы отблагодарить тех, кто оказывал гостеприимство моей маме и развлекал ее, а также чтобы представить ее тем, с кем она еще не была знакома. Давид Мдивани, который теперь появлялся у нас в доме каждый день, на протяжении всей вечеринки слонялся у входной двери. Поначалу я подумала, что он старается так первым увидеть разных знаменитостей из числа гостей, однако он ни к кому не проявлял интереса до тех пор, пока не появилась Мэй Мюррей[233]. Я увидела ее, лишь когда она вошла в гостиную, а за ней по пятам следовал Давид. Мэй недавно завершила работу над невероятно успешным фильмом «Веселая вдова», ставшим вершиной ее карьеры в кино. Она была невысокая очаровательная блондинка, и еще она была склонна высказывать свои мнения о религиях Востока, о чем на самом деле имела самые смутные представления. В тот вечер она выглядела невероятно эффектно в шикарном белом платье из Парижа. Я воскликнула:

— Мэй, до чего же ты чудесно выглядишь!

Я представила ее маме, а когда собралась представить ей Давида, Мэй вымолвила, благосклонно глядя на него:

— О, да он уже сам мне представился…

В первые полтора месяца нашей разлуки мы с Руди постоянно писали друг другу, но затем кое-что произошло, из-за чего моя вера в его искренность пошатнулась. В газетах, в колонках светской хроники, начали появляться истории о том, что у него вроде бы начались какие-то романтические отношения с известной лондонской красавицей, леди Л. Если бы была одна такая заметка, я бы не обратила на эти слухи никакого внимания, однако их становилось все больше и больше, и каждая новая заметка давала все более красочные детали, описывая возникшую любовную историю.

Мое оскорбленное самолюбие породило жгучую боль, и я разозлилась настолько сильно, что решила никогда больше с ним не разговаривать. Если он сумел так быстро забыть собственные клятвы в верности, то и мне следовало перестать даже думать о нем. Прошло несколько дней, и от Руди пришла телеграмма, в которой он спрашивал, почему от меня нет никаких писем, и недоумевал, не забыла ли я его. Я саркастически ответила ему: «Как я читала, ты там чудесно проводишь время, так что вообще не вижу больше необходимости посылать тебе телеграммы, поскольку сомневаюсь, что ты найдешь время читать мои сообщения». Через несколько часов он ответил: