Но наибольшее внимание обращал на себя их отец, старый князь Мдивани[255]. Этот бывший флигель-адъютант русского царя не утратил ни грамма своего невероятного достоинства, несмотря на то что к этому времени уже потерял все свое огромное состояние. Он смог сохранить некое подобие высокого общественного положения в качестве консула Грузии, страны, существовавшей лишь на бумаге. В 1921 году грузинское правительство, оказавшееся в эмиграции, в Париже, провозгласило независимость своей страны от России. Поскольку в самой Грузии все еще имелось множество контрреволюционных элементов, Советское правительство решило, что наилучший выход из положения — сохранить видимость определенной свободы, однако до середины 1930-х годов постепенно усиливало экономическое давление на эту маленькую страну, пока Сталин (кто сам был грузином) не объявил об ее аннексии и тем самым ликвидировал даже фиктивное подобие свободы[256].

Завораживающее очарование, исходившее от членов семьи Мдивани, было столь сильным, что я в первый момент даже не обратила внимания на две фигуры, с удрученным видом молча сидевшие в сторонке. Я бросилась к ним, желая обнять их обоих, и радостно воскликнула: «Мама! Казимир!»

Но Гулевич и мама отреагировали на это весьма прохладно. Мама, не говоря ни слова, неторопливо подала мне парижские газеты. В каждой из них на первой странице гвоздем номера была статья Луэллы Парсонс из ее колонки новостей Голливуда. Я медленно осела, прочитав… о своей помолвке с князем Сержем Мдивани и о нашем романтическом путешествии в Париж. Судя по дате, заметка Луэллы появилась на следующее утро после отплытия «Мавритании». В полном изумлении я взглянула на Сержа, в надежде, что он как-то объяснит все это, но он лишь стоял и улыбался, правда смущенно…

— Ты… ты что?.. Ты знал об этом и ничего мне не сказал?!

— Да просто не хотел тебя огорчать. Ты же знаешь, какие они, эти журналисты. Напечатают что угодно…

Я холодно возразила:

— Они напечатают что угодно, но напечатают то, что им сообщат. Кто же дал Луэлле этот материал, Серж?

Тут вмешался старый князь, учтивым тоном проворковав:

— Ну же, дети мои. К чему ссориться влюбленным?

Серж нервно взглянул на своих родственников, потом на меня, потом опять на них. Я не успела и слова сказать, как все окружили меня, осыпая поздравлениями, не давая ни опомниться, ни даже двинуться с места. Я беспомощно взглянула на своего старого защитника Гулевича, который крикнул:

— Стойте, подождите! Дайте ей время подумать!

Серж повернулся к отцу и сказал со значением: