— Четыре бутылки шампанского. Dom P é rignon, разумеется.

И черной икры. — На мгновение его лицо омрачилось гримасой раздражения. — Нет-нет. Ни в коем случае не паюсной. Зернистой!

Серж поцеловал меня в щеку и пробормотал:

— Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете.

А моя мама, скорбно взглянув на меня, сказала:

— Пола, Пола, что же ты натворила?

Совершенно сокрушенная, я не смогла ответить ей ничего иного, кроме как:

— Ничего, мама. Ничего!

Глава 12

Глава 12

Звучный бас Шаляпина гремел в моей телефонной трубке: «Ты с ума сошла, Пола? Эта безумная помолвка тебя погубит. Запомни мои слова. Я знаю, что такое публика, по собственному опыту, горестному и долгому. На тебя все ополчатся. Та, что была возлюбленной Валентино, не смеет и думать о замужестве…»

Устало рухнув в кресло, я попыталась успокоить его, сказав, что вовсе не собираюсь замуж, и раздраженно повесила трубку. Шаляпин ни в чем не виноват, просто у всех свое мнение при виде сообщений в газетах. Его звонок был лишь одним из многих: кто мне только не звонил… Днем и ночью телефон прямо-таки разрывался от звонков. Дошло до того, что мама и Гулевич спаслись бегством, уехав в замок и оставив мне напоследок свой окончательный мрачный вердикт: от союза с Сержем Мдивани мне ни в чем не будет счастья…

Ситуацию усугубил запрет компании Paramount на то, чтобы я сделала новое заявление, либо подтвердив факт помолвки, либо отрицая ее. Они хотели оценить реакцию общественного мнения на изначальное сообщение. До отъезда из Америки по результатам опросов меня назвали самой популярной кинозвездой в мире, а теперь киностудия желала убедиться, что этот мой статус не поставлен под удар.

Тем временем «весь Париж» с энтузиазмом стал участвовать в балаганном аттракционе, что, собственно, и представляла собой наша помолвка. В нашу честь давались грандиозные приемы, которые никак невозможно было скрыть от репортеров. Их устраивали такие известные личности, как махараджа Капуртхалы; Анна Гулд, герцогиня де Талейран[257]; князь Доминик Радзивилл[258] и Бетси Дрексел Леар[259]. Поскольку киностудия запретила мне делать заявления, мое положение ухудшалось все больше и больше, и я могла оказаться вовлеченной в эту историю еще серьезнее.

На меня без конца со всех сторон сыпались всевозможные противоречивые советы, так что я даже не могла понять, как выйти из сложившегося положения, поэтому уехала из Парижа. Я попыталась скрыться у себя в замке, где мама встретила меня хлебом-солью — этими традиционными польскими символами радушного приветствия на пороге нового дома. Древний обычай с его извечной, вневременной глубиной разом успокоил меня, заставив исчезнуть все сиюминутные заботы. Я решила, что здесь, в окружении старинного уклада жизни, смогу прийти в себя и как следует продумать, как все же разрешить неожиданно возникшую проблему.