Когда он ушел, я спросила Вилли:

— Ты не мог бы мне объяснить, что это было?

— Это римский салют Третьего рейха[326].

Я хотела задать ему еще вопрос, но он быстрым движением прижал свой указательный палец к моим губам, а потом воскликнул, вдруг залившись неестественным бодрым смехом:

— Ну что, мисс Негри, пройдемся по сценарию?

Когда мы стали перелистывать страницы рукописи, он еле слышно пробормотал:

— Теперь и у стен есть уши.

Он стал разбирать сюжет «Мазурки» с точки зрения режиссера, при этом объясняя все свои революционные идеи насчет возможностей использования коротких ретроспективных эпизодов. Я забыла и думать о своем изначально настороженном отношении к этому сценарию: чем больше я слушала Вилли, тем сильнее меня завораживали его новации. Когда я прочла сценарий в первый раз, то подумала лишь о том, что этот фильм мог бы стать глубокой психологической драмой, которая давала мне возможность сыграть прекрасную, интересную роль. Но, слушая пояснения Вилли, я поняла, что речь идет о гораздо большем, и потому все мои профессиональные сожаления, связанные с отъездом из Голливуда, полностью исчезли. В Берлине я с вокзала направилась прямо в гостиницу «Адлон», где меня ожидали продюсеры «Мазурки» — Арнольд Прессбургер[327]и Грегор Рабинович[328]. Первое, что я заметила в их облике, было отсутствие той властности и самоуверенности, что, по моему опыту, были обязательными чертами всех великих продюсеров. Эти вели себя как будто боязливо, робко, вроде бы изо всех сил стараясь угодить. Любое утверждение, которое они высказывали, обязательно сопровождалось словами:

— Это должен быть наш самый лучший фильм…

— В нем не должно быть никаких недостатков…

— Мы должны быть уверены, что все получится идеально…

В конце концов я спросила:

— А разве все это не само собой разумеется? Разве вы не ощущаете то же самое всякий раз, когда начинаете новый фильм? Отчего нужно так настаивать на этом именно для нашего фильма?

Они переглянулись, и Прессбургер печально промолвил:

— Это будет, наверное, наш последний фильм здесь, в Германии. Нам выдали разрешение только на этот фильм, а больше — нельзя… — он вздохнул. — Я лишь надеюсь, что его позволят нам довести до конца.

Я переводила взгляд с одного на другого, вообще не понимая, что это значит. Рабинович тогда объяснил:

— Видите ли, мисс Негри, мы ведь… не арийцы.

Это понятие, которое Карл Леммле произнес вполне безобидно, теперь в устах Грегора прозвучало как бранное слово, слишком ужасное для ушей Господа. Я попыталась резонно возразить:

— Но если вы делаете хорошие фильмы, какое это имеет значение? Как это связано с искусством? Как влияет на него?