Ровно за два дня до начала съемок, когда я пригласила Вилли Форста на обед в свой номер в гостинице, туда ворвался Рабинович, который был в ужасном состоянии: крайнее возбуждение было смешано с весьма немалым чувством страха. Он воскликнул:

— По приказу Геббельса Поле Негри запрещено сниматься в нашем фильме!

Я и Вилли были ошеломлены.

— А в чем дело? — возмутилась я. — По какой причине?

— Он утверждает, что у вас недостаточно чистая арийская родословная, — сказал Рабинович и, выждав некоторое время, прибавил: — Пола, нанимать секретаршу-еврейку… в наше время — это неразумно…

— Кого хочу, того и нанимаю! — негодующе воскликнула я, хотя оба мужчины пытались знаками заставить меня замолчать, указывая на возможные подслушивающие устройства.

— А мне плевать! — не унималась я. — Что он себе позволяет, этот жалкий червяк?! Он полный инвалид, и телом[329], и умом. Если бы у меня была хотя бы капля еврейской крови, неужели я стала бы это скрывать?! Да я бы гордилась этим! И я не позволю этому психопату мешать своей работе и карьере! К тому же я гражданка Польши, а не Германии!

Я схватила телефонную трубку и позвонила Йозефу Липскому, послу Польши в Германии.

— Я хочу, чтобы вы передали Геббельсу все, что вам известно об истории моей семьи. Можете также сообщить, что я покину Германию. Я не останусь здесь ни на секунду дольше, чем это необходимо.

К моему изумлению, его светлость господин посол также попытался успокоить меня. Он умолял быть осмотрительнее, выбирать слова и совершать поступки, предварительно их обдумав, а ведь он должен был разгневаться не меньше, чем я, ну, хотя бы потому, что была задета честь его страны. Между прочим, я была всемирно известной гражданкой Польши. Я медленно повесила трубку, осознав, что Липский был крайне дипломатичен…

Вилли Форст немедленно заявил:

— Если Негри запрещают сниматься, тогда я отказываюсь быть режиссером этого фильма.

Работы пришлось отложить на несколько дней, во время которых вся страна пребывала в полном недоумении и кругом шли разговоры о том, во что может вылиться эта история. Посол Липский не переставал уверять меня, что делает все возможное, чтобы исправить это недоразумение.

Для меня это не играло никакой роли, о чем они думали и как поступали. Я утратила всякий интерес к тому, чтобы работать в условиях Третьего рейха, и намеревалась уехать из Германии навсегда. Надо было только найти какой-нибудь способ увезти с собою Паолу Лёбель. С помощью небольшого подкупа я смогла получить для нее визу на выезд из страны.

Но однажды утром, когда я как раз заканчивала упаковывать свои вещи, Вилли и Рабинович вбежали ко мне в комнаты, размахивая газетами. На передних полосах было напечатано извещение рейхсканцелярии, подписанное самим Адольфом Гитлером: