Витторио Страда

«Сталин только укрепил коммунистический тоталитаризм, но создал его не он. Основы советского тоталитаризма были заложены большевистской революцией и ее великим демиургом – Лениным, а фашистский тоталитаризм лишь обезьянничал, противопоставив себя одновременно и либерализму, и коммунизму. <…> Тоталитаризм не был вызван дьявольскими кознями горстки неизвестно откуда взявшихся индивидуумов с криминальными наклонностями. Феномен тоталитаризма коренится в русской и немецкой, а также итальянской культуре и – более широко – в культуре европейской. Но в России – специфическая ситуация недоразвитости или относительного отставания в развитии по сравнению с европейским Западом. – На этой почве и стал возможен „сталинский феномен“, и потому-то нельзя превращать Сталина в простого преступника: спору нет, он был преступник, но он был и революционер, и вне революционной коммунистической культуры становятся необъяснимы ни он, ни его культ, причем не только в России, но и в мире. Нелепо спрашивать: „неизбежен Сталин или нет?“ – главное, он „был“, и это требует объяснения».

Зденек Млынарж

Зденек Млынарж

«…Демократия не может подняться выше, чем уровень развития данного общества. Поэтому я думаю, что надо считаться с тем, какая именно партия могла бы возникнуть при условии совсем свободного творчества масс. Может быть, я ошибаюсь, но, к сожалению, я опасаюсь, что она могла бы называться „Память“. <…> И вопрос о развитии демократии в Советском Союзе сегодня, на мой взгляд, это не столько вопрос о развитии демократии для общества, сколько, прежде всего, вопрос качественного изменения самой властвующей элиты как социального слоя».

В Барселоне Карякин познакомился с Робертом Рождественским, который держался как-то в стороне, очень скромно. И никто из счастливых наших письменников и журналистов, впервые вырвавшихся в Барселону, не знал, не догадывался, что встреча эта стала возможной благодаря ему. Вот что записал потом Юра в своем дневнике: «Я в те годы, как и многие, несправедливо держался от него на расстоянии. И вдруг на аэродроме увидел, как он – великан! – с трудом волочит свой чемодан.

– Помочь?

– Спасибо, я сам.

Тут только я понял, что этот человек очень болен. И еще впервые увидел его глаза: в них доброта, мука, скромная признательность, благодарность и благородство.

А уж потом в Переделкино в самый последний год сблизились. Я, дурачок, еще пытался привезти к нему доктора-«травника». Не понимал, насколько тяжела была его болезнь. Не понимал, что стоял он уже давно на самом краешке…»