Когда мы познакомились с Линой, мне было 39 лет, она была немного старше меня, не могу точно вспомнить. Несмотря на тяжелейшие условия – нельзя сказать «жизни», ибо это не было жизнью, а едва лишь существованием, Лина всегда была настроена на добро, на сочувствие.

Мы имели право написать только два письма в год небольшого размера, а надзиратели их перед отправкой внимательно прочитывали. Еще мы имели право написать одно заявление в год по начальству. Получать письма можно было без ограничений. Их, конечно, надзиратели тоже читали.

Лина получала от сыновей и письма, и посылки с продуктами и всегда делилась с теми, кто ничего не получал. Конечно, посылки надзиратели тоже внимательно осматривали, что-то запрещали или просто забирали себе.

Лина Ивановна часто делилась присланными продуктами с теми, кто ничего не получал.

Помню, она часто горевала, что мальчики пишут мало и редко. Но вряд ли в этом была вина мальчиков. Писать иногда было просто страшно, а потом я узнала, что когда пьяным надзирателям надоедало читать присланные письма, они их просто уничтожали… Понимая это, я дала моей маме намеком понять, что наиболее важные вещи надо писать несколько раз…

Многие женщины не имели связи с семьей и не знали, где их дети. Очень тосковали. Иногда начальник лагеря приходил в зону со своим маленьким сыном. Женщины протягивали к нему руки, плакали. А начальник говорил мальчику, показывая на женщин: «Это зэка. Плюнь на нее». И мальчик плевал на плачущую женщину. Лина Ивановна смотрела на эти сцены с ужасом…

Настроенная всегда на добро, Лина любила делать комплименты своим подругам по несчастью, давно утратившим свою женственность. Сама она жила мечтами и воображением. Часто, подвинувшись поближе к теплой печке, начинала рассказ: «Вот давайте представим себе, что мы с вами в театре, сейчас поднимется занавес, и мы увидим…» Она вспоминала разные спектакли, концерты… Как хороша она была в эти минуты!

Она вообще старалась следить за собой. О зеркале в лагере и речи быть не могло. Но Лина взбивала волосы перед оконным стеклом и, когда предстоял «праздничный» концерт, причесывалась особенно тщательно. Но голос у нее почти пропал, и после каждого концерта она впадала в тоску. У нее были мучительные перепады настроения, порой наступало полное отчаяние. Не могла поверить в реальность того, что с ней происходило, она вообще не могла понять и принять окружающее…

Мы нередко работали вместе: чистили дорожки, похожие на траншеи, так как эти дорожки надо было прорывать в толще снега высотою иногда в два-три метра. Широкие деревянные лопаты были очень тяжелые, а со снегом и вовсе неподъемные для нас… Носили воду. Ведра были сделаны из бочек. Пустое ведро мы могли поднять только вдвоем, а полное воды носили вчетвером. Иногда чистили картошку к обеду. В основном пищу составляла овсянка, три раза в день – то погуще, то пожиже. Картошка бывала редко. Она была совершенно замороженная. Держишь в руках кусочек льда! Ножей не давали! Чистили картошку узкой полоской из консервной банки, с одной стороны наточенной, а с другой – обвязанной тряпкой. От чистки картошки у меня пальцы стали сосем кривые и не распрямляются до сих пор…