Я наклонился к Бобу и спросил:

— А если публика начнет смеяться?

Он просто посмотрел на меня как-то удивленно и промолчал. В зале никто даже не хихикнул.

Как приняли произведение в вечер премьеры? Смотря у кого спросить. Я счел, что публике «Сатьяграха» понравилась; чуть ли не все аплодировали. Но некоторых эта опера крайне возмутила, как и «Эйнштейн». Новый директор Нидерландской оперы, преемник Ханса де Ро, заверил публику, что в Голландии «Сатьяграха» никогда больше не пойдет. Он полагал, что я совершил что-то нехорошее, что я каким-то образом согрешил против музыки. Некоторым музыкантам и журналистам «Сатьяграха» тоже не понравилась. Если «Эйнштейн» их возмущал, то эта опера — вдвойне. Таким образом, я разозлил их не только «Эйнштейном», но и вещью, совершенно не похожей на него. Но к счастью, во мне есть чудесный ген «а-мне-все-равно-что-вы-подумаете». Этот ген очень силен. Тогда мне действительно было все равно. И теперь — тоже.

Для некоторых «Сатьяграха» стала колоссальным разочарованием. Они искренне надеялись услышать что-то другое, но я знал что делал. «Неужели вы думали, что я напишу „Сына Эйнштейна“? Или „Возвращение Эйнштейна“? — спрашивал я. — Зачем мне это?»

В «Эйнштейне» продемонстрирован стиль ритмической композиции, который я изучал десять лет. Я не стал переносить этот стиль в «Сатьяграху». Я искал способ заново радикализировать музыку, а иногда это значит, что ты делаешь что-то, уже известное человечеству. Недавно я написал «Партиту для скрипки соло», о которой можно подумать, что она сочинена сто лет назад. Меня интересует моя собственная способность размышлять о чем-то, выражать что-то, пользоваться языком музыки, писать «слушабельную» музыку. Я всегда чувствовал, что где-то есть публика, которой эта музыка понравится, и со временем моя аудитория, которая поначалу была крайне малочисленной, только расширялась.

Подыскивая тему для третьей части этой трилогии, я размышлял о трех сферах, трех «властях» — науке, политике и религии. С Эйнштейном и Ганди я застрял в двадцатом веке, а теперь принялся искать героя в древнем мире. Из работы Великовского «Эдип и Эхнатон» я знал о фараоне Эхнатоне и, собственно, в первоначальном наброске либретто задумывал двойную оперу: пусть Эдип находится в задней части сцены, а Эхнатон — на авансцене, и обе оперы будут идти одновременно.

Но когда я начал изучать Эхнатона, он заинтересовал меня намного больше, чем Эдип. Мы отождествляем древний мир с Грецией, но в действительности это был Египет; древние греки — наследники древнеегипетской культуры. И чем больше я увлекался этой историей, тем меньше интересовала меня часть об Эдипе. Меня интересовали общественные преобразования ненасильственными методами во всех трех сферах, и понимание Эдипа как жертвы психологии плохо работало на мою задачу. В итоге я вернулся к работе Фрейда «Моисей и монотеизм», которую читал в университетские годы, и она убедила меня, что Эхнатон — именно тот, кого я ищу.