Как оказалось, известный писатель и критик Джон Рокуэлл читал книги Лессинг, знал, как с ней связаться, и сам обратился к ней через Боба Готтлиба, ее редактора в «Кнопф». Затем я написал ей напрямую и спросил, нельзя ли с ней встретиться. Я не упоминал о потенциальных операх, а сообщил лишь, что я композитор. Она согласилась встретиться и попросила известить ее, когда я в следующий раз окажусь в Лондоне.

— Буду там на следующей неделе, — ответил я немедленно.

Моя мать уже некоторое время болела, и мы трое — Шеппи, Марти и я — поочередно ухаживали за ней во Флориде, где она прожила лет десять после смерти Бена. Ида то впадала в кому, то приходила в сознание, но мы не знали, сколько еще ей осталось, так что я рискнул и вылетел в Лондон. На следующее утро после моего приезда она скончалась, и я позвонил миссис Лессинг и сказал, что, вопреки договоренности, не смогу встретиться с ней за ланчем. Она же рассудила: поскольку я еще несколько часов пробуду в Лондоне, нам все равно стоит встретиться.

Тогда Дорис было лет шестьдесят пять. Волосы у нее были седые, собранные в пучок. Глаза — блестящие, во всех движениях живость. Она не походила на пожилую даму из общества; ее стиль и чувство собственного достоинства скорее соответствовали образу ученых или интеллектуалов (к их числу она определенно принадлежала). Резкость или злобность были ей абсолютно чужды. Ее легко можно было бы принять за чью-то любимую немолодую тетушку или кузину. С первых же мгновений знакомства завязалась непринужденная, крепкая дружба.

— Я рада, что мы смогли встретиться, но почему ваши планы изменились?

— Человек умер. Я улетаю сегодня под вечер.

— Кто умер?

— Моя мать.

— Ох… Знали ли вы ее по-настоящему?

Ее вопрос меня совершенно ошеломил. Мы несколько часов проговорили о моей матери, а потом я поехал в аэропорт. Дорис хорошо умела слушать и, хотя она была моложе Иды как минимум на десять лет, я тут же стал воспринимать ее как женщину из поколения моей матери.

Позднее, когда я снова приезжал в Лондон, мы все же завели речь об опере по роману «Назначить посланца на планету 8». У Дорис был дом в Западном Хэмпстеде, где она жила со своим сыном Питером, который был лет на десять моложе меня. С тех пор, приезжая в Лондон, я всегда останавливался в их доме. Дом ломился от книг и картин. Некоторые, возможно, назвали бы его богемным. Для меня он был всего лишь уютным. Я знал, что в Лондоне у нее масса друзей, но никогда их не видел: разве что несколько человек, очень редко.