После этой арии хор за сценой исполняет 104-й псалом в оригинале. Этот текст на древнееврейском поразительно схож с «Гимном солнцу». Мы проецировали на стены театрального зала английский или немецкий перевод псалма. Точно так же я поступал с текстами на санскрите, которые звучат в «Сатьяграхе».

Своим звучанием музыка «Эхнатона» обязана самому неожиданному обстоятельству. Оперу заказал Штуттгартский оперный театр, но мы не знали, что нам придется работать в период, когда в театре затеян капитальный ремонт. Деннис Дэвис позвонил мне и сообщил:

— Послушай, мы не можем работать в оперном театре, но мы поставим твою оперу, не волнуйся.

— И где мы ее поставим?

— В Шпильгаузе. Но ты должен приехать и посмотреть Шпильгауз, он же не очень большой.

Я поехал в Штуттгарт, и мы попросили показать нам Шпильгауз. Вошли и обнаружили: оркестровая яма — совсем маленькая.

— Что будешь делать? — спросил Деннис.

Время от времени меня осеняют удачные мысли. Сам не знаю, откуда они берутся.

— Избавлюсь от скрипок, — сказал я.

За счет скрипок оркестр сократился наполовину. Это был уже совсем другой оркестр, где самым высоким струнным инструментом был альт. Альты стали «первыми», виолончели — «вторыми», а контрабасы — виолончелями. Оркестровка стала очень «темной» и насыщенной. Сформировав эту фактуру, я выбрал ее в качестве звучания для вступления, а чтобы немножко «осветлить» ее, ввел двух ударников, сидевших по обе стороны сцены, потому что подумал: «Чего-то темновато. Надо сделать поживее». Когда ударники заняли свои места и добавились хор и солисты, звучание «Эхнатона» приобрело окончательный колорит.

Если бы в театре не проводился ремонт, у меня был бы полностью укомплектованный оркестр со скрипками, и «Эхнатон» не обрел бы свое уникальное звучание. И еще один момент: партию «Эхнатона» должен был петь контртенор — высокий мужской голос. Свою первую ноту он берет только в третьей сцене первого акта, и, когда он наконец-то открывает рот, когда публика его слышит, звучит фактически меццо-сопрано. Мне хотелось, чтобы в тот момент публика подумала: «О господи, это же псих какой-то!»

К 1984 году трилогия «Эйнштейн» — «Сатьяграха» — «Эхнатон» была закончена, а в 1986 году поставлена как единый цикл в Штуттгартском оперном театре. Итак, в начале 80-х я, в сущности, начал существование в качестве оперного композитора, и с тех пор сочинение опер сделалось привычным элементом моей работы год за годом. В тот период я стал практиковать еще один подход, призванный спасти жизнь моих новых произведений и даже облегчить их судьбу. Как только очередная опера была готова, я делал в один год две ее разные постановки. Я подметил, причем не только на примере собственных произведений, что о качестве новой оперы трудно или даже невозможно судить, абстрагировавшись от качества ее первой постановки. Собственно, качество оперы и качество постановки — совсем не одно и то же. Можно блестяще поставить средненькую оперу и наоборот. Потому-то иногда проходят десятки лет, прежде чем опера будет оценена по достоинству. Я нашел свой выход — ставить новую оперу в двух местах примерно одновременно или хотя бы в тот же сезон. Я не рассчитывал, что одни и те же зрители посмотрят обе постановки. Но как минимум это удваивало шансы на успешную «премьеру» и, возможно, позволяло взглянуть на оперу под выигрышным для нее углом.