Расскажу о последних неделях жизни Кэнди: она выписалась, пробыла дома около двух недель, последний раз легла в больницу и больше уже домой не вернулась. В эти две недели дома она безостановочно писала картины: наверно, всего около восьмидесяти, по пять-шесть за ночь. Она писала картины, а потом поднималась наверх и ложилась спать. По утрам я спускался посмотреть, что она написала, и обнаруживал все эти новые картины: сразу восемь, развешанные двумя горизонтальными рядами, четыре наверху и четыре внизу.

Она назвала эту серию «Сосуды». Писала она акварелью на бумаге, на листах 18×24 дюйма. На каждой картине был изображен один сосуд: миска, стакан, чашка или кувшин. Некоторые походили на древнегреческие вазы. «Сосуд» всегда стоял на горизонтальной черте в нижней части картины, словно бы на сцене. На многих картинах в верхних углах — справа и слева — было что-то вроде раздвинутого театрального занавеса, часто с полосками краски, которые роняли капли прямо на «сцену». Фон мог быть спокойным или тревожным, на большинстве картин он был закрашен одной краской — насыщенного или блеклого оттенка, красной, голубой, желтой, серой или зеленой.

Было очевидно, что это выстраданные картины. Сосуды заменяли на них Кэнди. Я имею в виду функцию, которую несет символ, то, что некий предмет может наполниться индивидуальностью некого человека. Изобразить предмет становится проще, чем изобразить человека, и тогда предмет становится заменой человека. Все индивидуальные черты человека запечатлены на картине, просто человек изображен в виде сосуда. Мы можем спрашивать: «Что это — матка?» или «Что это — грудная клетка?» — но нам легко вообразить, что сосуд — это человеческая фигура.

А вот что делала Кэнди, причем она очень хорошо умела это делать, — брала самую обычную фигуру или форму и придавала ей символический смысл; теперь это было присутствие некое духа, что-то вроде художественного приема, предмет, заменяющий собой человека. Легко утверждать, что на картинах она изображала себя, но это были не просто автопортреты. Написание этих картин было каким-то необычайным упражнением, которое она старалась выполнить. Почти казалось, что миска или ваза олицетворяют некое органическое единство, которым и была Кэнди. И разумеется, это был женский образ, а не мужской. Кэнди ровно ничего не говорила об этом. А просто писала эти картины.

Однажды утром я спустился вниз и обнаружил: она, как всегда, написала за ночь четыре или пять картин, но одна картина пуста. Она полностью написала фон: и сцену, и занавес, но не изобразила последний сосуд. Предмета вообще нет. Исчез. Кэнди поднялась наверх и легла спать, а когда днем она встала, мы снова отвезли ее в больницу; домой она больше не вернулась. Казалось, она жива, пока может писать сосуды. А той ночью она уже не смогла написать сосуд, и ее не стало.