Мессинг не удержался:

– Я, например, готов внести свой вклад в вооружение Войска Польского. Приобрел бы самолет или танк для самого храброго польского летчика, если, конечно, они не дорого стоят.

– Не дорого, – успокоил его капитан и пообещал: – Я наведу справки.

Уже на следующий день чекист сообщил, что стоимость боевого самолета ненамного превышает сто тысяч рублей[68]. Танк стоил меньше, но Вольфу больше нравился самолет. Какая красивая, впечатляюще грозная боевая машина!.. Вот он взмывает в воздух, а на борту написано «Вольф Мессинг».

Хорошо!

К тому же сто тысяч – это значительно меньше, чем миллион, о котором упомянул Степан Антонович. Понятно, что парторг был не прочь за его счет переплюнуть и этот рекорд, а это грозило Мессингу крупными финансовыми потерями. Миллиона у него никогда не было, а в компании с Трофимчуком никогда и не будет. Стоит ему повадиться на чужой огород, и конца взносам не будет. Мессингу откровенно претила необходимость помогать этому бронированному активисту за чужой счет подтверждать свою репутацию инициативного хозяйственника и, прежде всего, право на бронь. Одна мысль, что он подпишется еще на какой-нибудь лист, побывавший в его пальцах, вызывала у него отвращение.

* * *

Выступление состоялось через две недели, когда в областной центр свезли всех тех, кто был мобилизован или дал согласие вступить в армию Андерса.

Признаться, Мессинг с опаской готовился к этому выступлению. Тридцать девятый год и освобождение восточной Польши Красной армией являлись незаживающей раной на польском самолюбии, и еще неизвестно, как они встретят земляка еврейской крови, к тому же сменившего гражданство. Тревога оказалась напрасной, может, потому, что в Новосибирске и области собрался в основном простой народ: беженцы из рабочих, крестьян, техническая интеллигенция, рядовые, а также в небольшом количестве младший командный состав.

Соотечественникам, свезенным в город из мест, не столь отдаленных – таежных поселков, заимок, бараков и даже из лагерей – выступление Вольфа Мессинга, да еще то, что концерт проходил на родном языке, показались чудом. Причем волшебством обнадеживающим, прошибающим до слез, сулящим скорую перемену их нелегкой и горькой на чужбине судьбы.

Слухи, которые так долго будоражили бывших сограждан артиста, обернулись правдой внезапно, как вспышка молнии. Зачитанное в нескольких лагерях для интернированных решение правительства Союза ССР об учреждении польских национальных частей мгновенно облетело все поселения и разбросанные по Средней Азии и Сибири польские колонии. Фантастикой казалось само право подать заявление в местную администрацию, пусть даже принимали их неохотно, порой с угрозами и проклятьями.