Мессинг повернулся и двинулся в сторону, противоположную восходящему солнцу. Там было ровнее, туда было легче идти. Через десяток шагов услышал встревоженный голос Абраши:
– Мессинг!..
Он обернулся. Абраша спрыгнул на землю.
– Чего?
– Далеко не уходи.
Вольф повернулся и, прикрывая глаза от слепящих лучей солнца, вернулся к самолету.
Разгадка этого замысловатого приключения, в которое он так легкомысленно ввязался, наступила минут через пятнадцать, при жарком солнечном свете. Из блистающей неясности на взлетную полосу въехала уже знакомая Вольфу «эмка». Из машины вылез улыбающийся Ермаков и радостно поприветствовал Мессинга:
– Кого я вижу? Никак не ожидал встретить вас, Вольф Григорьевич, в запретной зоне. Как вы попали сюда? Пропуск у вас есть?
– Пропуска нет, – упавшим голосом ответил тот. – Прилетел на самолете. Почему запретной?
Ермаков приблизился и объяснил:
– Это же Иран.
– Как Иран? – не понял Вольф.
– Ну, не совсем Иран, а пограничная полоса. Иран вон там, – он неопределенно махнул рукой, затем присел и принялся камешком рисовать на земле географическую карту.
– Вот граница, а вот здесь Персия, – затем поднялся и уже строго спросил: – Что вы делаете в запретной зоне, гражданин Мессинг? Собрались продемонстрировать овцам свои психологические опыты? Или решили предсказать азиатам, когда над Персией взойдет заря коммунизма? А как же Советский Союз? Неужели вам у нас не понравилось? За границу решили драпануть? Что ж ты, тварь троцкистская, так задешево продал родину? Не вышло, двурушник?!
Вольф догадывался, что рано или поздно «двурушник» принесет ему несчастье. Так оно и случилось, и на этот раз его песенка была спета.
Глава VII
Глава VII
После того, как тот же дрянной самолет приземлился на Ташкентском аэродроме, Мессинга отвезли в кирпичный дом и поместили в камеру, в которой уже сидели два его сородича. После происшествия в поезде он с нескрываемым подозрением относился ко всякого рода совпадениям, особенно национальным. Знакомство с Калинским подтвердило: камера, набитая йиделех, то есть евреями, не исключение. Впрочем, для застигнутого на месте преступления злоумышленника тот факт, что он порвал со своим штетеле и разуверился в Боге, никакой юридической силы не имел.
Абрам Калинский тоже не слыхал о Создателе, небо ему судья! Он дал такие показания, что хоть гевалт кричи! Мессинг полагал: пусть его вина велика, но приговорить к расстрелу за отсутствие пропуска – это слишком. Оказывается, в стране мечты такие проступки, пусть даже и невольные, квалифицировались совсем по другим расценкам, чем заурядное правонарушение. Этот прейскурант назывался 58-й статьей со всеми довесками.