Алференко был и остается уникумом: он не только сам искрился идеями, как сверкает грозовыми разрядами небо, заскучавшее от застоя хорошей погоды, но и с радостью помогал другим людям.

Гена повернул, например, судьбу Саши Радова. Она и без Алференко складывалась удачно — газета «Советская Россия», где работал А. Радов, при главном редакторе Михаиле Ненашеве заблистала острыми гранями! Но «Комсомолка» оставалась несравненной…

Александр Радов написал для нас в годы становления Фонда социальных изобретений очень ценные материалы, а потом и вовсе перешел на постоянную работу в «Комсомольскую правду», где с огромным успехом проработал несколько лет. Затем ушел на телевидение. У него появилась студия «Фишка-фильм», которая выпускала прекрасные документальные фильмы. Но самой большой радостью для почитателей телеканала «Культура» было увидеть новую или пересмотреть старые телепередачи под рубрикой «Больше, чем любовь» о великих людях культуры и их «вторых половинках», которая была любимым детищем Радова. К несчастью, Александр Георгиевич Радов стал первой жертвой коронавируса в нашем уникальном Клубе журналистов всех поколений «Комсомольской правды»…

А Геннадий Алференко так и остается для сотрудников редакции яркой звездой, которая много сделала для реноме газеты, а потом куда-то исчезла, улетев завоевывать иные пространства.

Юрий Лепский до сих пор удивляется тем сумасшедшим дням:

— Это было наше ноу-хау. Мы старались рассказывать обо всём принципиально новом, о чем раньше даже помыслить не могли рассказать.

— Время было потрясающее, — продолжает Лепский. — Ничего подобного тому нет и быть не может. Всё было по-своему уникально. В то время, как мне кажется, «Комсомолка» сконцентрировала под своей крышей наиболее креативное, живое, талантливое население страны. Мы взяли Алференко, чтобы, уцепившись за него, сделать так, чтобы он и нас протащил еще куда-то немножечко.

Геннадий Николаевич — наш главный редактор — это понимал. Хотя был он не столько газетчиком, сколько политиком. И это занимало его жизненное пространство гораздо больше, чем всё остальное.

— Когда, по-твоему, Геннадий Николаевич осознал, что он политик?

— Думаю, что после первых шишек, полученных на Старой площади, он понял, что такое политика. Что политика — это занятие циничное. Может быть, поэтому он и к нам относился хорошо, что не прочитывал в нас цинизма.

— Он к нам относился как к детям, Юра, а сам был взрослым.

— Да. Тебе обязательно надо об этом сказать… Я очень хорошо отношусь и относился к Селезнёву и надеюсь, что это чувство было взаимным. Но могу тебе сказать, что однажды я присутствовал в буфете редколлегии, когда все узнали, что Иосифу Бродскому дали Нобелевскую премию по литературе. Это был 1987 год. И я помню, как Селезнёв отреагировал на это крайне негативно. Это никоим образом не меняет мое отношение к Геннадию Николаевичу. Но я понимаю, что он был не просто дитя своего времени, но и дитя своего класса, я имею в виду номенклатурное политическое пространство, которое он занимал. А у Бродского было определенное реноме внутри страны.