В общем, когда я пришел в Кремль и стал главой администрации, я сразу поехал к Геннадию Николаевичу. Сказал ему: «Есть возможность выстроить нормальные рабочие отношения с президентом. Поскольку мы с вами коллеги, друг друга хорошо знаем, мы точно сможем что-то решить. Понятно, что у вас в Думе есть сумасшедшие. Понятно, что около Бориса Николаевича тоже есть сумасшедшие. Но у нас с вами есть возможность этот корабль под названием Россия двигать вперед в спокойном режиме. А то, что Борис Николаевич готов сотрудничать с Думой, — это я знаю точно. Много вопросов, по которым надо вместе сотрудничать, — законы, бюджеты, миллион вопросов».

После этого родилось несколько форматов, которые оказались плодотворными. Встреча «четверки», например, — я предложил этот формат: Селезнёв, Строев, Черномырдин и Ельцин (Строев был председателем Совета Федерации). Абсолютно неформальный формат, он никак конституционно не был записан. Но его участники реально решали сложные вопросы. Такого никогда не было, это было в первый раз. Но эта инновация потом закончилась, после того как состоялась попытка импичмента, когда возникли сложные ситуации, связанные со Скуратовым, и Черномырдин уже не был премьер-министром, а Селезнёв и Строев не захотели встречаться с Сергеем Кириенко: «Кто он такой? Мальчик. А мы мастодонты».

И всё же года полтора этот формат проработал.

— Это, видимо, было первым этапом создания политической культуры российского толка: неприлично ссориться на государственном уровне…

— …Да! Что есть возможность находить те позиции, по которым мы можем договориться. И при этом соблюдать приличия. Любой конфликт внутри власти — это всегда проблемы для экономики страны. А экономика — это и есть настроение людей. Если народ получает зарплаты и пенсии, у него всё хорошо. Если есть проблемы с деньгами, то сразу… Ну, понимаешь.

— Это нововведение действовало еще до попытки импичмента?

— Да. Просто у меня благодаря тому, что были старые отношения по «Комсомольской правде», всегда была возможность позвонить Селезнёву. Или он мне звонил. Он продолжал меня называть Валей, а я его по-прежнему называл Геннадием Николаевичем, на «вы». Если вдруг возникала острая ситуация, в Думе какой-то бурлеж, он мог мне позвонить: такая-то проблема, давай думать, как ее снять. У нас возникли очень позитивные рабочие отношения, которые позволяли разрешать горячие ситуации.

Была так называемая попытка Черномырдина второй раз войти во власть еще в августе 1998 года, после дефолта, когда было три голосования: дважды Черномырдин, на третий раз — Примаков. Мы договорились с Селезнёвым, что создадим рабочую группу — администрация президента, Дума, правительство. И Черномырдин сам участвовал, и руководители Думы. Планировалось заключить общее соглашение исполнительной власти, президентской и Думы, которое бы гарантировало, что до 2000 года Черномырдин доработает без всяких отставок. В том числе были и политические вещи внутри этого пакета. Всё это сорвалось из-за Лужкова. Но Селезнёв свою часть работы сделал честно. Он старался изо всех сил, чтобы эта договоренность была сформулирована и соблюдена и на третьем голосовании Черномырдин мог победить.