1942

1942

1.1.1942

Чем закончится война в этом году? Русские разобьют немцев до весны, и тогда конец, или не разобьют, и война продлится еще два года.

2.1.1942

Послезавтра мы приглашены на обед к Шопенам. Она чувствует себя хорошо после рождения пятого ребенка, и мы получили от них письмо с приглашением. Чтобы не идти с пустыми руками, я решил купить мальчишкам какую-нибудь польскую книгу на французском.

После обеда сел на велосипед и поехал на бульвар Сен-Мишель покопаться в книжных магазинах. Я искал «В дебрях Африки» Сенкевича^{1}, но нигде не нашел. Вообще сейчас во французских книжных магазинах невозможно найти никаких переводов с польского, потому что немцы выпустили циркуляр для книготорговцев, чтобы те по своему усмотрению изъяли из продажи книги, которые могут навредить пропаганде согласия, сотрудничества, дружбы и так далее. И продавцы книг с верноподданническим рвением убрали все, что связано с Польшей. Я уже был готов отказаться от своей идеи и совершенно непроизвольно остановился около большого немецкого книжного магазина, чтобы посмотреть новинки. Надо же: в центре витрины с французскими книгами лежали довольно красиво изданные «Contes et légendes polonaises»[369] с иллюстрациями Козьминского. Я вошел в магазин и купил книгу, в которой была и легенда о Ванде^{2}, ведь от друзей-французов помощи не дождешься. Ils sont plus boches que Pétain[370], по злобному выражению голлистов.

Я еще походил по книжным магазинам в поисках Сенкевича (на самом деле, если бы не Сенкевич, я и не знаю, что можно из нашей литературы предложить чужому человеку) и смотрел попутно другие книги, но Сенкевича нигде не было. Только в небольшом книжном магазине иссохший старичок таинственно отвел меня на склад за магазином и достал «Крестоносцев» — «Les Chevaliers Teutoniques»[371]. Я улыбнулся, он подмигнул и сказал шепотом: Vous savez ça, c’est très bon, c’est antiboche… oh là là, prenez ça[372]. Мне хотелось обнять его, он спас честь всех истовых книготорговцев, эдакий книжный де Голль. Мы с ним тихо поболтали, я купил «Крестоносцев» и после короткого обсуждения ситуации на Восточном фронте (c’est dur pour eux…[373]) ушел. Старик меня очаровал.

На стене многоквартирного дома уличный карикатурист Сократ развесил свои рисунки. Некоторые из них очень удачные. Ранее, еще в 1939 году, он «выставлялся» на бульваре Батиньоль, и когда мы ходили обедать на улицу Ламанде, часто останавливались посмотреть его рисунки. Так мы познакомились с его женой, которая пыталась монетизировать творчество мужа. Я много месяцев не видел их и остановился, радуясь, что этот кусок старого Парижа выжил и все еще держится. Мадам Сократ узнала меня, и мы завели долгий разговор. Она жаловалась, что ее муж такой стеснительный, что ничего не может продать; что он не хочет выставляться на нормальных выставках, потому что ему не хватает смелости и хитрости, чтобы стать своим в обществе художников; а ужасные интриги художников по отношению к талантливым людям заставляют их зарабатывать хлеб на улице. Сократ вертелся неподалеку, и она показала на него со словами: «Видите, он такой застенчивый, что даже не может подойти ближе». Маленький темный человечек в кургузом пальтишке с погасшей трубкой в зубах. Я попрощался с ней, и в конце она сделала мне заманчивое предложение: «Если вы захотите иметь собственную карикатуру, он вам сделает ее недорого — за 500 франков».