Что наша жизнь? Наматывание на кусок картона коротких кусочков ниток без возможности их связать. Где мне искать свидетельство о рождении деда? Где найти след прабабушки? К чему прицепить обращенную в прошлое мысль? Ни к чему — к историям, почти легендам страны, арендовавшей в Европе проходную комнату и десять веков пытающейся устроиться в ней со всеми удобствами и с иллюзией комнаты с отдельным входом, растрачивая всю свою энергию на споры и борьбу с проходящими. Как думать о том, чтобы обставить эту комнату хорошей мебелью, безделушками, сервантами, если в ней постоянно пачкают пол, разбивают и портят предметы? Это не жизнь, это мимолетность жизни бабочки, и, возможно, поэтому в нашем характере столько черт, напоминающих это насекомое. Как нам стать муравьями?..

Я показал писарю повестку в суд, объяснил, в чем дело, и попросил назначить судебного переводчика, поскольку обвиняемый не говорит по-французски.

— Mais parfaitement, Monsieur[385]; сегодня рассматривается несколько дел других поляков, для которых уже вызвали переводчика, так что я только допишу на деле этого господина, что и ему требуется переводчик.

Он нашел дело С., записал и отложил. Поскольку он был очень любезным, я спросил, нельзя ли пригласить государственного адвоката, так как обвиняемый является безработным и, не имея денег, хочет воспользоваться правом на защиту. «Да, конечно». Он взял повестку, свидетельство безработного и пошел к председателю суда (monsieur le Président). Через некоторое время он вернулся с фамилией адвоката, назначенного председателем. Адвоката зовут месье Б., и живет он там-то и там-то. Идем к адвокату.

Снова улочки и окна низких домов. Проходя мимо, заглядываю: тонущие в полумраке комнаты, заставленные старой фамильной мебелью, ковры, портьеры, часы на каминах — атмосфера преемственности, наследования и достатка. Чувствуется стабильность, есть уверенность, что эти люди устроились и живут, нанизывая ровные, круглые и гладкие дни на нитку жизни… Спокойствие несмотря ни на что!

Мы открываем железную калитку, проходим через палисадник и стучимся к адвокату. Открыл он сам. Еще молодой, полный и приятный, как пуховка для пудры. Такой, о котором можно сразу сказать: его родили, выкормили, выучили, дали денег, женили и устроили. И ему хорошо. Вежливый, ведет нас в кабинет, садимся, я говорю ему, в чем дело. Рассказываю всю историю нашей фабрики, рассказываю о жизни наших бывших рабочих после перемирия, рисую сепией нашу судьбу во Франции, из которой немцы не хотят нас выпустить и в которой практически невозможно найти работу (некоторое преувеличение), если ты не француз. К примеру, мой коллега (ответчик) живет в гостинице с тремя другими соседями по комнате, один из которых, работая у немцев, хорошо зарабатывает и помогает другим, у них общая касса, один готовит, и т. д. и т. п. Через каждые пять слов я говорю: «mon cher Maître»[386], строю сложные предложения, вставляя редкие слова; мне удается заинтересовать адвоката нами и нашим случаем. В итоге он заявляет, что сомневается, что его защита поможет предотвращению неприятных последствий правонарушения, потому что с 15 ноября 1941 года отменены условные приговоры в отношении преступлений в продовольственной сфере. К тому же прокурор очень строгий и педантичный, но он постарается faire tout ce qui est humainement possible[387], тем более он видит, что имеет дело с людьми qui ne sont pas, enfin, quelqu’un…[388] Оценил нас по достоинству! Я улыбнулся и бросил несколько сентенций о человеческом лицемерии: