— Я уверен, что судьи и сам прокурор будут судить этого человека и сотни других за ветчину и сало в чемодане после сытного обеда, наполовину состоявшего из продуктов, купленных на черном рынке…

Адвокат засмеялся:

— Только не прокурор; я его знаю; это человек, способный умереть от голода, если бы существовал такой закон. Он точно не прикоснется к тому, что незаконно.

— А-а, эдакий Катон Старший, caeterum censeo Carthaginam delendam esse[389], но то, что было хорошо для Карфагена, не обязательно должно относиться к нелегальной торговле, — говорю я с иронией.

Мне кажется, нигде нельзя продать дороже и с большей пользой собственный интеллект и высшее образование, чем во Франции. Здесь единым и высоким уровнем образования считается аттестат об окончании средней школы и какой-нибудь профессиональный курс (в 1938 году было получено 8000 аттестатов зрелости во Франции и 36 000 аттестатов зрелости в Польше), а все, что превышает эту посредственность, считается выдающимся, привлекает внимание, вызывает уважение.

После латинской цитаты (сетерум сенсеó Картажинам…), произнесенной мной, впрочем, с безупречно французским акцентом, адвокат посмотрел на меня по-другому. Я продолжал: ничего не изменилось; одно и то же лицемерие; возмутительное, как возмутительна для меня всегда была смерть Люсьена де Рюбампре^{3}…

Я очаровал его. Несмотря на то что адвокат спешил на обед, он рассказал, что учился в Париже («А вы где?»), что его отец является местным нотариусом и что он идет к родителям обедать, что это его дом, мы разговорились. Он изложил вкратце план защиты:

— Я буду делать акцент на том, что ваш коллега оказался во Франции не по своему желанию, что он, работая здесь, защищал те же интересы, что и все мы; что он обречен на пребывание вдали от родины вследствие чрезвычайных ситуаций, не знает языка, у него нет никого, кто мог бы ему помочь; что он вынужден был искать способы приобретения продуктов таким путем, не имея друзей и «знакомых» поставщиков в своем районе, и т. д. и т. п. В конце концов, он является одной из многих жертв нашего правительства (во Франции всегда во всем виновато правительство, козел отпущения, на которого можно свалить абсолютно все), которое заставило его работать, когда в нем была нужда, а теперь оставило его практически без средств к существованию и без возможности вернуться к семье.

— Отлично, — поблагодарил я его любезно и тепло, — до встречи в суде. Мой С. успокоился, я устроил ему все, как лучшая нянька. Мы пошли искать ресторан. Какая-то женщина дала нам адрес ou vous déjeunerez pas cher et convenablement[390].