Сцена вторая: из-за поворота вышла одетая во все черное старушка, остановилась около телеги и сказала:

— Bonjour, Monsieur Paul, ça va?[379]

— Merci madame, — сказал мусорщик, — et vous même?[380]

— Oui, ça se tasse. Quel travail quand même avec ces boîtes…[381] Но если так и дальше пойдет, то у людей нечего будет выбрасывать…

— Mais oui[382]. — И начинается длинный, всегда один и тот же разговор о нехватке продовольствия. Один уборщик оперся о колесо телеги, второй — на телеге, присел, и болтают.

Мы подходим к площади перед собором. Красивый старый готический собор, впрочем известный и посещаемый. Как и вся французская готика, так и этот собор, несмотря на свою серьезность, старину и массивность, легкий, живой, вписавшийся в ландшафт городка, один из многих, без претензий. К нему нет особого почитания, никто не говорит, что он weltberühmt[383], никто не разбирает его по кусочкам, исследуя отдельные камни; с ним можно просто поговорить, как с только что встреченным мусорщиком.

Во Франции столько храмов, столько памятников, столько старой мебели и старых домов, среди которых проходит жизнь, что даже памятники — вещь самая обычная. Они являются частью повседневной жизни. Они принадлежат всем, и потому их проще считать «моими любимыми» и искать в них очарование, которое никто не заставляет искать; проще входить с ними в тесный контакт. И никто не возмутится, если я, например, вдруг стану утверждать, что Нотр-Дам — это средневековый китч и что химеры — ничто по сравнению с зелеными лошадьми Пикассо.

Суд расположен в готическом доме рядом с собором. Величественное здание с толстыми стенами, сводами, широкими лестницами, узкими и длинными окнами. Мне всегда кажется, что дом вытесали в огромной каменной глыбе, а залы и комнаты выдолбили большим зубилом.

Получив у консьержа информацию, мы пошли к судебному писарю. Он сидел среди больших фортификаций книг, актов, папок — в четырех стенах, утолщенных полками, где стояли внушительные фолианты. Если вы хотите ознакомиться, например, с исками своих предков 1680 года, вы, вероятно, найдете здесь много необходимых документов. Здесь живут и дремлют на полках столетия, лишь порой пробуждаемые событиями, которые, однако, не привели к разрушениям. Кто там что разрушал? На севере немного, а так почти никто и почти ничего. Больше всего разрушений произошло в пароксизмах великой революции после десяти веков равновесия, после десяти веков практически непрерывной жизни, тянущейся, как нить, намотанная на катушку. Разрушали pour changer les idées[384], они могли себе позволить такой каприз.