После обеда мы побежали с Басей за ежевикой на варенье. Приближалась гроза. Мы рвали ее быстро, стараясь успеть до дождя, потому что мокрые ягоды испортились бы в поездке. Возвращались в дождь. Первый дождь за несколько недель. Мы промокли насквозь, но нам было весело. Честно говоря, промокли мы сознательно. Вернувшись домой, почувствовали молчаливый укор за то, что промокли. Если бы они могли понять, что человек иногда может захотеть полностью промокнуть, то могли бы понять и множество других вещей, которых не понимают.

Вчера после обеда мы поехали вдвоем на прогулку. Выехали на полевую дорогу, в непроезжие места, со всех сторон заросшие ежевикой. Мы легли на траву и смотрели сквозь листья деревьев на небо. Иногда мелькала ласточка, иногда грузно пролетала ворона. Не знаю почему, но мне всегда кажется, что ни одна ворона на всем белом свете не может быть худой. По земле с глупым видом бегали одинокие муравьи. У одинокого муравья, эдакого «индивида», всегда глупый вид. Обязательно. И нервные движения. Если так и дальше пойдет, то обычный человек не сможет быть один. А если он будет один, то у него будет глупое выражение лица. Потом мы рвали и ели ежевику. Мы открывали все новые и новые заросли и россыпи и вернулись домой с черными губами и зубами. И снова на нас смотрели с молчаливым укором. Ведь ежевика — не фрукты.

Последний вечер. После грозы холодно и ароматно. Последние запахи зелени, как запах духов ушедшей девушки. И та же печаль. Последнее жаркое солнце. Я сказал Басе: «Завтра мы возвращаемся домой», и мы оба рассмеялись. В Париж — домой. Странное чувство. Я чувствую, что бы ни случилось в моей жизни, Париж будет домом.

15.9.1942

Вчера мы поехали домой. Из Шамбеле выехали рано утром. Было еще темно. В Шатонёфе мы сели в поезд, который довез нас до Ле-Мана. День был прекрасный, и мы все время стояли у окна. По полям стелились осенний туман и меланхолия. Поезд полз медленно, локомотив вел себя, будто у него была angina pectoris[611], маленькие станции спали даже во время стоянки.

В Ле-Мане настроение изменилось. Большой узловой вокзал, все электрифицировано. На земле — сеть рельсов, над головой — сеть проводов, спутанных в большой клубок. Проводной мозг. Шум, толпы толкающихся людей, заваленные вещами платформы. На поезд мы сели чудом (я поверил в чудеса), потеряв остальных в толчее. Мы устроились в коридоре у окна и стояли до Парижа. Электровоз мчался со скоростью больше ста километров в час, а я все время думал о том, что однажды в том же темпе я скажу adieu[612] Европе и умчусь в какой-нибудь заповедник, где с самого утра не нужно толкаться.