Это у меня так. А что Рейналь? Рейналь совершенно не раскрыл тему. Взяв мелкое событие, каким было обнаружение якобы шпиона, который под видом астролога пробрался к Жозефине, Рейналь выстроил вокруг него целое действо. Идея со шпионом, скорее всего, принадлежала Фуше, желавшему таким образом помочь Наполеону принять решение, найти повод. Первый акт — монолог Наполеона в присутствии Фуше, после чего к ним неизвестно зачем присоединяется Талейран. Наверное, для того, чтобы в конце акта высказать свое мнение о Наполеоне, которого он в действительности никогда не имел. Наполеон припоминает Фуше всё, смешивает его с грязью, злится. Это один из приступов многословия (взрыв бесконечных предложений), которыми император время от времени страдал. Это длилось два, а иногда и три часа, причем он не обременял себя подбором слов и эпитетов. Merde, assiette de merde[647] и другие ругательства обогащали бурную речь. Рейналь в первом акте показал одну из подобных головомоек. К счастью, довольно верно передав общий тон монолога, он не был педантичен в передаче его длины. Однако и так почти 45 минут скандала, устроенного Фуше и Талейрану, прилично утомили месье Анри Роллана^{114} (Наполеона) и зрителей.

Второй акт в квартире мадам Мер. Жозефина, предчувствуя безвозвратную гибель, ищет помощи у Летиции. Но первоначальная благосклонность к невестке, которую она никогда особенно не любила, улетучивается, когда Наполеон рассказывает ей о шпионе. В ней просыпается львица, всегда готовая защитить любимого сына. Все было бы хорошо, если бы не излишняя преданность матери. Мы знаем, что мадам Мер так и не научилась хорошо говорить по-французски и довольно бесцеремонно ломала язык. Так вот, мадам Лили Муне сделала то же самое, и весь второй акт она говорила по-французски с итальянским акцентом или по-итальянски с французским акцентом. Однако, не зная итальянского, она так старательно пыталась это скрыть, что ее французский был совершенно непонятным за исключением моментов, когда она забывала об итальянском и выговаривала несколько слов по академическим правилам.

Третий акт в библиотеке в Мальмезоне. Ночь. Наполеон работает. Входит Жозефина, и начинается обычная супружеская сцена без свидетелей. Они высказывают друг другу все, что только можно, языком таким же нескромным, как и наряд Жозефины, на которой одна сексуальная ночная сорочка. Диалог поразительно напоминает разговор двух баб в очереди, ссорящихся за место. Автор, как типичный француз, не смог выйти за пределы обычной engueulade[648], в которой мужчина болтает так же и столько же, как и женщина. Видя, что разговоры ни к чему не приводят, Жозефина пытается добиться своего, заманивая Наполеона в постель. Кровать стояла на сцене слева, почти как символ Франции. Жозефина меняет голос, мяукает и царапается, как настоящая парижская кошка, ласкается и трется, снова дает волю эмоциям, напрягаясь и задыхаясь, как пантера из польского танго. Наполеон тоже шипит, фыркает, бегает — но не сдается. Женская гордость Жозефины уязвлена в соответствии с принципом, что ничто так не задевает женщину, как нежелание прикасаться к ней, когда она этого хочет. Она отступает и — уходит. И все бы ничего, если бы после этого Наполеон не стучался в открытую дверь, которую он не хотел открывать, и не извивался на коленях у пустой кровати, нездорово возбуждая себя воспоминаниями о горячей груди, упругих бедрах и других прелестях. И впрямь неповторим этот «Napoléon unique» месье Рейналя.